Снимаю пальто, медленно, как во сне. Снимаю сапоги и ставлю их в угол.

Мама выглядывает из кухни.

— А что это ты такая?

— Какая?

— Загадочная…

Я прохожу мимо неё и сажусь на табурет.

— Алина?

Я поднимаю взгляд.

— М?

— Ты у врача была?

— Была.

— И?

Пауза.

Я беру кружку, которую она поставила передо мной. Руки дрожат, чай расплёскивается на блюдце.

— Давление? — предполагает она. — Нервы?

— Ага.

— Что назначили?

Я делаю глоток. Горячо. Но не чувствую.

— Пока… ничего.

Мама садится напротив. Долго смотрит.

— Ты странная какая-то.

Я киваю.

Да. Очень точное слово. Не несчастная. Не убитая. Не в истерике. Странная.

— Ты плакала? — щурится она.

— Нет.

— Тогда чего глаза стеклянные?

Я молчу. Потому что если скажу — это станет реальным. А пока это только в голове. В бумажке. В кабинете Лики. Но не здесь. Не на этой кухне.

— Алина, — мама подаётся вперёд. — У тебя что-то нашли?

Я резко мотаю головой.

— Нет!

Слишком резко.

Она прищуривается сильнее.

— Тогда что?

Я смотрю на чай, на тонкую струйку пара и вдруг понимаю — я не знаю, как это произносится вслух. Мне стыдно в своем возрасте объявлять матери о своем положении.

Как вообще взрослые женщины говорят такие вещи своим матерям?

— Я… — голос сипит. — Я не уверена.

— В чём?

Я тянусь к сумке. Долго ищу бумажку, хотя она лежит сверху. Протягиваю.

Мама надевает очки. Читает. Молчит. Переворачивает лист и снова читает. Поднимает глаза.

— Это что?

Я сглатываю.

— Это… вот.

— Я вижу, что это «вот», — спокойно отвечает она. — Ты объясни.

Я делаю вдох.

— Я беременна.

Тишина такая, что слышно, как тикают часы в комнате. Мама медленно снимает очки.

— Сколько?

— Лика сказала… немного.

Она ещё секунду смотрит на меня.

— От Кости?

Я закрываю лицо руками.

— А от кого ещё?!

И вдруг начинаю смеяться.

Глупо. Нервно.

— Представляешь… — шепчу. — Он уходит к любовнице, а я… беременна.

Смех резко обрывается.

Меня накрывает.

— Мам… — голос ломается. — Мне сорок пять…

Мама встаёт.

Я пью.

— Ты уверена? — спрашивает она.

— УЗИ.

Она садится обратно и долго молчит.

Я жду: «кошмар», «что делать», «как так». Но она говорит совсем другое:

— Вот это жизнь повернула.

Я поднимаю на неё глаза.

— Ты… не в шоке?

— В шоке, — спокойно отвечает она. — Но поздно уже.

Я начинаю нервно теребить край салфетки.

— Я не понимаю, что чувствую.

Это правда. Вообще не понимаю. Радости особо нет, но и ужаса тоже. Я словно на паузе стою. Зависла, как видео в интернете.

— Ты хочешь этого ребёнка? — спрашивает мама.

Я замираю и впервые за всё время думаю об этом прямо.

Перед глазами — Костя. Его лицо. Его «иди домой пока я добрый». Его рыжая. Потом эта маленькая точка на экране. И вдруг внутри что-то мягко сжимается. Страшно. Но… не отторгается.

— Я не знаю, — честно говорю. — Но я не могу сделать вид, что его нет.

Мама кивает.

— Значит, уже знаешь.

Опускаю взгляд на живот — плоский, обычный. Как будто ничего. А внутри — уже кто-то. Я поднимаю глаза:

— И что теперь будет?

Мама пожимает плечами.

— Вот это, дочь, и есть самое интересное.

Глава 13

Глава 13

Алина

Я смотрю на стопку своих книг так, будто это не книги, а кирпичи. Ровные, одинаковые, новые. На обложке моё имя — чёрным по белому. Внутри — моя боль, моя злость и моё «хрен тебе». А вокруг — тишина.

Не та уютная, домашняя тишина, когда чайник шумит и можно писать. А та, от которой в ушах свистит: «Ну и кому ты нужна?»

Маленький книжный магазинчик на первом этаже торгового центра выглядит прилично: стеллажи, мягкий свет, плакат у входа: “Презентация и автограф-сессия Алины Строгановой». На столе стоит табличка с моим именем, маркеры, бутылка воды и миска с конфетами (видимо, чтобы я не свалилась от волнения и токсикоза, хотя об этом никто не знает). На часах без пяти минут два. Я вежливо улыбаюсь продавщице, которая делает вид, что всё идёт отлично.

— Не переживайте, — шепчет она, будто мы на похоронах. — Обычно люди подтягиваются позже.

Конечно. Позже. Когда меня уже вынесут отсюда в пакете.

Я сижу на стуле за столом, складываю руки на обложке верхней книги и делаю вид, что мне абсолютно нормально. Внутри же у меня такое ощущение, будто я стою голая в очереди за хлебом и меня никто не замечает.

Я смотрю на зал. Пять человек. Потом шесть. Потом… что-то около десяти.

Десять женщин.

Не толпа. Не очередь. Не «вау, это она». Просто десяток обычных читательниц, которые пришли и стоят неловко, как на родительском собрании.