Преображение произошло быстро. Ее руки удлинились, ноги укоротились, суставы восстановились. Она издала гортанный крик удовольствия, когда ее позвоночник превратился в хвост, кость быстро обвилась плотью, а затем и мехом. Она почувствовала скрип и хруст, когда ее челюсть вытянулась, и теперь ее глаза видели радугу вокруг каждого пламени свечи. Она посмотрела и увидела изумление Эйдена.

Лицо Эйдена побледнело в мерцающем свете свечи, глаза его расширились. Он прижал конечности к телу. Он неловко отодвинулся от нее, прижавшись спиной к изголовью кровати. Его рот раскрылся, словно глубокая рана, и из него вырвалось тоскливый вой. Голый и похожий на червя, он съежился на кровати, словно кошмарный образ пациента психиатрической лечебницы. От него пахло страхом.

Ее бешено бьющееся сердце похолодело в расширяющейся груди. Она попыталась обратить вспять превращение, но ее тело не слушалось.

– Нет, – позвала она его. – Я не желаю тебе зла. – Но рука, которую она протянула с любовью, заканчивалась когтями.

Он закричал.

– Подожди, – сказала она. – Я знаю. Я знаю. Сейчас я выгляжу странно, но конец прекрасен. – Но слова вырвались из уст, которым не суждено было говорить, глухим рычанием. От напряжения слюна брызнула ей на морду. Когда она закончила превращение, Эйден начал плакать, беззвучные слезы текли по его измученному лицу.

В ней поднялась желчь самоненависти. Как она могла быть такой дурой? К отвращению к себе у нее примешивалось презрение к съежившемуся Эйдена, а затем чувство вины за то, что сама стала причиной этого. Ее сердце разрывалось от жалости к нему, потому что он боялся, потому что не видел в ней чуда, а затем она негодовала на него, потому что он заставлял ее чувствовать себя нечистой.

– Я пришла сюда, чтобы открыться тебе, — завыла она. — Я думала, ты поймешь.

Но по его лицу она поняла, что он видит лишь дикого зверя.

– Я не такая, как они, — воскликнула она.

Он ощупал стол рядом с кроватью, его взгляд был устремлен на ее лицо.

– Смотри, как я прекрасна, – умоляла она его. – Она скулила и виляла хвостом, как собака.

Он швырнул ей в голову кружку.

– Нет! – завыла она, когда кружка разбилась о стену позади нее. Он ненавидел ее. Он презирал ее. Она причиняла ему боль. Ей здесь не место. Она нигде не чувствовала себя своей. Ей нужно было убежать. Самый быстрый выход – окно. Ей было все равно, что находится внизу. Последнее, что она помнила, – это треск разбитого стекла, и она полетела по воздуху среди сверкающих осколков.

19

Вивиан проснулась с медным привкусом крови во рту. Она нахмурилась и застонала, а затем открыла глаза. Она быстро закрыла их, когда яркий дневной свет пронзил ее череп молниеносной болью. После этого у нее пульсировала голова. Она была в своей комнате, это было точно. Она понимала, что лежит на кровати обнаженная, простыня обмотана вокруг лодыжек, но она не могла вспомнить, как туда попала.

Воздух был густым от зловония, настолько непонятного, что его невозможно было идентифицировать. Попытка это сделать была мучительной. Почему у нее болело все тело? Что она делала прошлой ночью? Эйден! Она вспомнила, как он съежился из-за нее.

«Милая Луна», – простонала она.

Но что дальше?

Она выпрыгнула из его окна, она знала – это был глупый, безумный поступок, – но Луна заботится о своих, и она бросилась бежать. И это все, что она помнила – бег, бег, бег.

Или нет?

Ей показалось, что она где-то там видела лицо Рафа. Или это был сон? В комнате было ужасно жарко. Ей очень хотелось включить кондиционер, но каждый нерв кричал ей: «Не двигайся!» Игнорируя предостережение, она слегка пошевелилась, и ее затошнило.

«Ладно, ладно, я просто полежу здесь», – сказала она себе. – «Жара не так уж и страшна». Может, если повезет, она снова заснет и ей не придется думать и чувствовать. Ей не повезло. Она лежала, мучительно бодрствуя, на грани тошноты, пока события в комнате Эйдена снова и снова прокручивались в ее голове.

«Какая же я глупая», – подумала она. – «Такая глупая. Глупая. Глупая». Она попыталась пережить этот момент и перейти к событиям за его пределами, но ночь разверзлась, словно черная бездна без ориентиров, и вернула ее к сцене в комнате Эйдена.

Время шло, это было все, что она знала, как будто кусок ее жизни был вырван, пока она была подвижной, бездумной, отчаявшейся. Как будто ее не существовало все это время. Была ли эта пустота похожа на пустоту смерти? Она попыталась представить себе вечность небытия без каких-либо сознательных моментов. Она содрогнулась, несмотря на жару. Она вздрогнула. Она слышала о подобных случаях – о столь резких переменах, что они стирали человеческую сторону, и животное начинало царить безраздельно. Но это было лишь в сказках, и вызывалось сильными страстями, такими как ревность или ярость. Она никогда не видела, чтобы такое случалось с реальным человеком. И – тошнота снова накатила сама собой, безо всякого желания двигаться – обычно во время потери сознания происходило что-то ужасное.