Каин вернулся через несколько минут. Его лицо было гранитной маской, но по легкому напряжению в скулах она поняла — новости были плохими.

— Кассиан, — произнес он коротко, подходя к столу с ее реактивами и беря пустую пробирку. Он вертел ее в пальцах, и стекло угрожающе поскрипывало. — Его терпение подходит к концу. Лео перехватил шифровку. Он больше не хочет играть в кошки-мышки. Он объявил «Кровавую жатву».

Он посмотрел на Эвелин, и в его золотых глазах горел холодный огонь.

— Это старый протокол. Значит, нейтралитет Алоизиуса для него больше не указ. Он бросит на нас всех гончих, всех наемников Тьмы, всех, кто жаждет его милости. Он будет крушить все на своем пути, пока не получит тебя. Живой... или в виде твоего сердца в серебряной шкатулке.

Он резко поставил пробирку на стол. Звон стекла заставил Эвелин вздрогнуть.

— Наше укрытие сгорело. Наступает финальная фаза. Или мы найдем способ нанести удар, который заставит его отступить, либо... — Он не договорил, но приговор висел в воздухе, густой, как запах тлена в склепе.

Эвелин перевела взгляд с его напряженной фигуры на безмятежное лицо Моригана. Инструмент и дирижер. У них в руках был идеальный шпион, идеальное оружие против своего же клана. И у них не оставалось времени на раскачку.

— Значит, пора переходить от тестирования протокола к его боевому применению, — сказала она, и ее голос прозвучал зловеще спокойно. — Кассиан объявил жатву? Что ж... пора послать ему нашего жнеца.

Каин не ответил. Он смотрел не на нее, а на Моригана. И в его застывшей позе, в напряжении челюсти читалось нечто новое — не стратегическая оценка, а тихая, кипящая ярость. Он видел то, что было скрыто от постороннего глаза.

Мориган лежал в химическом блаженстве, но его взгляд, остекленевший и блуждающий, был прикован к Эвелин. И в глубине этих расширенных зрачков плескалась не просто биохимическая покорность. Там горел давний, навязчивый огонь. Тот самый, что заставил его когда-то шептать ей в библиотеке Кассиана предложение сбежать вместе. Тот самый, что заставил его намеренно замешкаться во время погони, давая ей фору, прежде чем Каин врезался в машину и похитил ее сам.

И теперь этот огонь, усиленный и искаженный ее же наркотиком, пылал с новой силой. Преданность, которую она в него вколола, была отравлена его старой, нереализованной одержимостью.

— Он смотрит на тебя, — голос Каина прозвучал тихо, как скольжение лезвия по камню.

— Он смотрит на источник своей «награды», — поправила Эвелин, но почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она тоже это видела. Ее формула была чиста. Но субъект... субъект был испорчен изначально.

— Нет, — Каин медленно подошел к столу, его тень накрыла Моригана. — Он смотрит на женщину, которую хотел заполучить еще до того, как ты превратила его в свою куклу. Твой яд лишь сделал его желание... абсолютным.

Как будто в подтверждение его слов, губы Моригана дрогнули в слабой, но отчетливой улыбке. Его взгляд, мутный от химии, скользнул с ее лица на фигуру Каина, и в нем вспыхнула искра чего-то древнего и вражеского. Ревности.

Каин резко выпрямился и повернулся к Эвелин. В его золотых глазах бушевала буря.

— Ты понимаешь, что сделала? Ты создала не шпиона. Ты создала фанатика. Он будет выполнять твои приказы не потому, что должен. А потому, что жаждет твоего одобрения. Твоей ласки. И он уничтожит все на своем пути, что посчитает угрозой этому. Включая меня.

Он был прав. Она видела это теперь ясно. Ее контроль над Мориганом был тотальным, но он был выстроен на зыбкой почве его больной, усиленной наркотиком страсти. Это была не лояльность солдата. Это была одержимость влюбленного.

— Что предлагаешь? — спросила она, скрестив руки на груди. — «Перезагрузить» его? Стереть память? Это невозможно.

— Возможно, — парировал Каин, его взгляд стал острым и холодным. — Но это было бы расточительно. Он — наше оружие. Опасное, с сомкнутым предохранителем. Нам нужно научиться им пользоваться. — Он снова посмотрел на Моригана, и его губы тронула та самая опасная улыбка. — И первое правило — никогда не направлять его на себя.

Он сделал шаг к Эвелин, намеренно встав между ней и лежащим вампиром, перекрывая его линию обзора.

— Он будет служить нам. Но с одним условием. Ты — дирижер. А я — буду тем, кто держит партитуру. Он не должен видеть в тебе ничего, кроме источника своей зависимости. Никакой близости. Никаких разговоров с глазу на глаз. Ты отдаешь приказы. А я обеспечиваю их исполнение и... контролирую дистанцию.

В его тоне звучало не только стратегическое предостережение. Слышалась низкая нота чего-то личного, собственнического, того самого зверя, которого она разбудила в нем ранее.

Мориган, лишенный ее вида, тихо застонал. Не от боли, а от фрустрации. Его пальцы дернулись, пытаясь сжать кулак.