Ее руки сами потянулись к застежке его потертой кожаной куртки, но он был быстрее. Одним резким движением он сорвал с нее толстовку, и тонкий трикотаж водолазки с треском разошелся по шву, обнажая плечо, синяки и следы от его зубов. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по свежей метке на ее шее, затем по старой, оставленной Кассианом. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное.

— Лабораторные отметки, — произнес он с плоской интонацией, проводя пальцем по старому шраму. — Аккуратно. Стерильно.

Затем его пальцы легли на следы своих собственных зубов. — А это... полевые исследования. С погрешностями.

Он наклонился, и его язык, обжигающе холодный, провел по свежей ране. Она вздрогнула, не от боли, а от шока — биологический отклик на вторжение. Ее пальцы впились в его волосы, не чтобы оттащить, а чтобы зафиксировать, удержать для анализа. Она чувствовала, как пульсирует ее кровь в такт его дыханию.

— И каковы наблюдения? — выдохнула она, глядя в потолок, заваленный паутиной.

— Контаминация, — прошептал он ей в губы. — Его следы... они чужие. Мои — часть системы. — Он снова коснулся ее шеи, но теперь уже губами, беззвучно требуя доступа.

Она поняла. Это был не просто секс. Это был акт зачистки. Перезаписи. Он стирал следы Кассиана, заменяя их своими, более глубокими, более личными.

Она сама отвела голову, подставляя ему уязвимую линию горла. Не в покорности. В предложении. Смотри. Делай. Докажи свою гипотезу.

Его укус был стремительным и точным, как удар скальпеля. Острая, яркая боль, за которой последовала та же волна опьяняющей ясности, что и в подвале. Но теперь она была готова. Ее сознание, отточенное годами в лаборатории, не поплыло, а наоборот — сфокусировалось. Она анализировала каждое ощущение: распространение тепла, металлический привкус страха и возбуждения на языке, как ее мышцы напрягались, а потом обмякли, отдаваясь этому странному симбиозу.

Он пил недолго. Отрывисто. Как делают глоток дорогого коньяка — не чтобы утолить жажду, а чтобы оценить букет. Когда он отстранился, его глаза горели холодным огнем удовлетворения.

— Данные получены, — хрипло констатировала она, проводя пальцем по своей шее. Кровь уже сворачивалась. — Субъективная оценка... более интенсивная, чем в контролируемых условиях.

Он усмехнулся, низко и глухо, и повалил ее на потертый диван. Пружины взвизгнули в протест. Его руки, твердые и знающие, скользнули под остатки ее одежды, срывая их без церемоний. Не было нежности, не было ласки. Был взаимный осмотр, проверка на прочность.

Ее ногти впились в его спину, выискивая старые шрамы, карту былых битв. Он отвечал ей тем же, его пальцы оставляли на ее кне новые синяки, пометки на карте ее тела, которую он изучал с пристрастием коллекционера.

Ее ногти впились в его спину, скользнули по сатину старой кожи, нащупывая рельеф шрамов — не гладких, как от скальпеля, а рваных, прожитых. Карта былых битв, каждая линия — история. Кончики ее пальцев читали их, как шрифт Брайля: вот глубокий рубец от когтей, здесь — след от тупого удара, сломавшего ребро и сросшегося криво. Она вдавливала ногти в уплотненную ткань, проверяя ее на прочность, ищу болевой порог. Дыхание его не сбилось, лишь стало глубже, и это было ее ответом — его порог был запределен.

В ответ его пальцы, холодные и твердые, обошли ее ребра, скользнули по животу, задержались на внутренней стороне бедра — не лаская, а картографируя. Он изучал текстуру ее кожи, места, где проступали синие вены, участки особой чувствительности, заставлявшие ее мускулы непроизвольно вздрагивать. Его большой палец с нажимом провел по ключице, и под кожей проступил синяк — свежая фиолетово-желтая отметина поверх старой, кассиановой. Он стирал чужое, нанося свое. Метод коллекционера, помечающего добычу.

Когда он вошел в нее, это было не плавное погружение, а точное, почти насильственное совмещение двух систем. Воздух вырвался из ее легких коротким, обрывистым звуком. Не больно, но невыносимо конкретно. Он замер на мгновение, давая ей прочувствовать полное заполнение, давление, граничащее с дискомфортом. Его взгляд был прикован к ее лицу, ловя малейшую гримасу, фиксируя расширение зрачков, прикушенную губу.

Он начал двигаться с медленной, почти невыносимой расчетливостью. Каждый толчок был отдельным экспериментом. Он менял угол, глубину, ритм, наблюдая, как ее тело откликается: где прерывается дыхание, в какой момент закрываются глаза, когда пальцы судорожно впиваются в простыню. Она пыталась сохранить контроль, дыша ровно и глядя ему в лицо, но ее бедра сами начали встречать его движения, выстукивая свой, более яростный ритм. Контроль ускользал, превращаясь во взаимную провокацию.