Ее ладони скользнули по его груди, нащупав шрамы и там — звездообразный след от пули над сердцем, длинный разрез поперек грудной мышцы. Ее пальцы сомкнулись на нем, чувствуя, как под кожей играют мускулы в такт их движению. Он издал низкий, гортанный звук — не стон, а скорее признание, и его руки обхватили ее талию, прижимая ее к себе с такой силой, что кости затрещали. Боль была острой и чистой, еще одним якорем в море ощущений.

Он приник к ее шее, но не кусал, а лишь провел кончиком языка по пульсирующей артерии, чувствуя, как под ним бешено стучит ее кровь. Дыхание его было ледяным на ее раскаленной коже, и этот контраст — жар трения и холод его сущности — сводил ее с ума. Мир сузился до тактильных ощущений: шершавая ткань дивана под спиной, вес его тела, влажность между сцепленными телами, металлический привкус ее собственной крови на языке, если она прикусывала губу.

Когда ее тело начало сжиматься в спазме, она не смогла подавить тихий, сдавленный крик. Сознание поплыло, выжженное белым шумом чистой физиологии. В этот момент его зубы снова впились в ее плечо, не символически, а глубоко, и новая волна боли смешалась с оргазмом, продлевая и обостряя его до невыносимого предела. Его собственная кульминация наступила с глухим рыком, и он, впившись в ее плоть, будто пытался вобрать в себя не только кровь, но и сам этот момент, эту потерю контроля.

Они замерли, оба дышали как загнанные звери. В воздухе висел густой, первобытный запах — секс, кровь, соль пота. Он медленно высвободил зубы, и она почувствовала, как по ее спине стекает струйка теплой жидкости. Никто не двигался. Ее рука все еще лежала на его груди, над шрамом от пули, чувствуя бешеный стук его сердца — или своего? Слишком сложно было разделить.

Он не отстранился. Его дыхание, холодное и прерывистое, било ей в шею. Рука скользнула с ее талии вверх, по мокрому от пота позвоночнику, и пальцы вцепились в волосы у затылка, коротко дернув, заставляя откинуть голову.

— Смотри, — его голос был низким, густым от ее крови. Он не дал ей опомниться, не дал откатиться волне, снова начал двигаться — медленно, почти лениво, но с такой глубиной, что она почувствовала, как внутри все сжимается с новой, шокирующей силой. — Смотри, что ты со мной делаешь.

Ее взгляд, затуманенный, сфокусировался на его лице. Золото глаз пылало в полумраке, но в них не было наслаждения. Была ярость. Было откровение.

— Ты думала, что изучаешь монстра, — прошипел он, входя в нее с очередным размеренным, неумолимым толчком. — А на деле... ты его создаешь. Капля за каплей. Каждым вот этим... — он вдавился в нее особенно сильно, вырывая у нее короткий стон, — каждым вздохом. Ты — инкубатор для моего нового я.

Ее ногти впились в его бицепсы, пытаясь найти точку опоры в этом новом витке безумия. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее уха.

— Кассиан хотел использовать твою кровь, чтобы остаться прежним. Заморозить себя в вечности. — Его движение стало резче, быстрее, теряя остатки ритма. — А я... я пью ее, чтобы сгореть. Ты — мой личный апокалипсис, доктор. Мой красивый, гениальный конец света.

Он говорил, и слова обжигали сильнее, чем его прикосновения. Это была не похвала. Это было признание в соучастии. Возведение ее в сан божества разрушения.

— И знаешь, что самое порочное? — он захватил ее губы в поцелуй, соленый от крови и пота, глухой, почти удушающий. Отрываясь, прошептал: — Мне это нравится. Нравится гореть. Чувствовать, как твой яд переписывает меня изнутри.

Его руки обхватили ее бедра, изменив угол, и она взвыла, ее тело выгнулось в немом крике, когда новая, более жестокая волна накрыла ее с головой. В глазах потемнело. Он не останавливался, наблюдая, как она трепещет в его руках, как ее сознание отключается от перегрузки.

— Вот так, — его голос прозвучал как приговор, как молитва. — Вот так. Ломайся. А я буду собирать тебя заново. Снова и снова. Пока мы оба не забудем, как выглядели до этого.

Его слова повисли в воздухе — густые, тяжелые, пахнущие кровью и безумием. "Мой личный апокалипсис". И на секунду, на одну предательскую секунду, она почувствовала это.

Но разум, ее верный и безжалостный страж, тут же воздвиг барьер. Адреналин. Окситоцин. Нейрохимический коктейль.

— Ловко, — выдохнула она, и ее голос прозвучал странно ровно на фоне их яростного движения. — Очень... драматично. Этот монолог. Ты всем своим... гостьям из "Улья" рассказываешь про апокалипсисы и перерождение?

Он не замедлился. Наоборот. Его движение стало еще более яростным, точным, почти карающим. Его губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— «Улей»? — он издал низкий, гортанный смешок, и его бедра с силой вдавились в нее, заставляя ее ахнуть. — Милая доктор. Ты правда сравниваешь себя с теми... питательными закусками?

Его рука обхватила ее горло — не сжимая, а просто фиксируя, как хирург фиксирует препарат.

— Им я говорил, что они красивы. Что они пахнут лучше других. Этого хватало, — его пальцы провели по ее скуле, оставляя ледяной след. — Ты же... ты единственная, кому я говорю, что она чудовищна. И что это — самая красивая вещь, которую я видел за всю свою долгую, грязную жизнь.