— Ошибаешься, — он отступил от стола, и его тень, удлиненная и искаженная, поползла по стене. — Твоя территория начинается там, где заканчивается действие твоих препаратов. А оно заканчивается в его голове. А его голова теперь — наш самый ценный стратегический ресурс. Так что прости, если я буду пристально следить за тем, кто и как добывает этот ресурс.

— Ты будешь стоять у меня за спиной, пока я отдаю ему приказы? — в ее голосе зазвучала сталь. — Это не контроль. Это паранойя.

— Это необходимость, — парировал он. — Паранойя — это то, что спасло меня от гибели в десятках ситуаций, куда более простых, чем эта. Ты создала нечто, чего не понимаешь до конца.

— Я понимаю каждый нейронный путь, каждую химическую реакцию, которую запустила в нем!

— Ты понимаешь химию, Эвелин. Ты не понимаешь голода. — Он сделал шаг вперед, и его голос снизился, стал интимным и опасным. — Тот голод, что я видел в его глазах... он старше, чем твоя наука. Он в нас с рождения. Или с того момента, как нас превратили. Ты дала этому голоду идеальный объект. Себя. И теперь ты удивляешься, что я не хочу оставлять тебя с ним наедине?

Он был прав. Снова прав. Она видела данные, кривые на графиках, паттерны возбуждения в лимбической системе. Но он видел — суть. Древний, животный инстинкт, который ее формула не создала, а лишь разожгла до белого каления.

Она уже почти вышла в коридор, когда обернулась. Вопрос, который висел в воздухе с самого начала, требовал ответа. Цены.

— Каин.

Он не обернулся, но плечи его слегка напряглись, выдавая внимание.

— Что будет, если он все же сорвется? Если его «голод», как ты говоришь, окажется сильнее? Если он попытается... выпить меня? Или случится что-то еще.

Теперь он медленно повернулся. На его лице не было ни ярости, ни ревности. Лишь холодное, почти академическое любопытство.

— С точки зрения биологии? Или с точки зрения наших договоренностей?

— Со всех.

— Хорошо. — Он скрестил руки на груди, прислонившись к стене. — Биология. Если он выпьет тебя, его метаболизм, и без того перегруженный твоими коктейлями, может не выдержать. Он или сгорит, как мотылек в пламени, получив перед этим невиданный прилив силы. Или его зависимость достигнет такой стадии, что после твоей смерти он впадет в кататонию и умрет сам. В любом случае, это будет зрелищно. — Он сказал это с тем же интересом, с каким она могла бы описывать реакцию в пробирке.

— А с точки зрения договоренностей?

— С этой точки зрения, — его губы тронула та самая знакомая, опасная улыбка, — это будет означать, что мой эксперимент провалился.

— Твой эксперимент? — у нее перехватило дыхание.

— Разумеется. — Он оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов в ее сторону. — Ты думала, это ты одна проводишь исследования здесь? Я изучаю тебя, доктор. С самого начала. Я вложил в тебя ресурсы, время, предоставил поле для деятельности. Я наблюдаю, как далеко ты сможешь зайти. Как долго твой блестящий ум будет держать в узде твои человеческие слабости и... нашу общую чудовищность. Ты — мой главный и самый сложный проект. — Его взгляд скользнул в сторону лестницы, ведущей в подвал. — Он — всего лишь побочный продукт. Очень интересный, но побочный.

Эвелин почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она думала, что они партнеры. Пусть опасные, пусть нестабильные. А оказалось, она — подопытная крыса в лабиринте, который он построил.

— Так что, если он убьет меня, — ее голос был тихим и ровным, — ты просто... задокументируешь результат? Поставишь галочку «гипотеза не подтвердилась» и пойдешь искать новый проект?

Каин рассмеялся. Звук был низким, искренним и оттого еще более пугающим.

— Нет, дорогая моя. Если он убьет тебя, это будет означать, что ты оказалась недостаточно интересной. Что твой потенциал был исчерпан. И тогда... — его глаза сверкнули холодным огнем, — тогда я убью его самым мучительным способом, какой только смогу придумать. Не из мести. Нет. Это будет акт уничтожения бракованного материала. Очистка лаборатории. А потом... — Он пожал плечами. — Потом мне будет чертовски скучно. И, возможно, я решу устроить Кассиану такой апокалипсис, что твоя бойня на заводе покажется ему детским утренником. Просто чтобы развеяться.

Он смотрел на нее, и она, наконец, увидела всю правду. Он не был влюблен. Он был увлечен. Она была для него самым гениальным, самым сложным и самым опасным развлечением за последние столетия. И потерять ее означало для него не сердечную травму, а катастрофическое окончание самой увлекательной игры.

— Ясно, — выдохнула она. — Значит, моя безопасность — это вопрос твоего личного интереса.

— Именно так. — Его улыбка стала шире. — Так что, пожалуйста, не разочаровывай меня. Оставайся... непредсказуемой. Остальное я беру на себя.

Он развернулся и снова уставился в стену, словка продолжив внутренний диалог. Разговор был окончен.