— «Мы»? — Он мягко уточнил, поднимая бровь. — Уверена, что хочешь знать мой план? Ведь где-то там, — он мотнул головой в сторону, где скрылся Кассиан, — тебе предлагают куда более чистый и безопасный метод познания.

— Хватит, — ее голос дрогнул от напряжения. — Не играй со мной сейчас.

— А во что еще мне играть, доктор? — Он сделал первый шаг, медленный, неспешный. Хищник, начинающий танец. — Ты вся — одна сплошная, восхитительная игра. Ты смотришь на апокалипсис и видишь в нем набор переменных. Ты создала оружие из пробирки. Ты дрожишь от ярости не потому, что тебе угрожают, а потому, что тобой пытаются манипулировать через самое святое — твой интеллект. — Он был уже в двух шагах. Его голос снизился до бархатного, интимного шепота. — Скажи, каков на вкус эта ярость? Горький? Металлический, как кровь?

Эвелин не отступала, но ее дыхание стало глубже. Он говорил с ней на ее языке — языке анализа, вскрывая ее мотивы с пугающей точностью.

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что выбираю тебя? — выдохнула она. — Что я отказываюсь от «чертежей» ради жизни в подземной помойке?

— Нет. — Он был уже совсем близко. Он не касался ее, но она чувствовала исходящий от него холод, как от раскрытой морозильной камеры. — Я хочу, чтобы ты признала, что «чертежи» — это скучно. Это пассивное изучение пыльного архива. А то, что предлагаю я… — его губы тронула та самая опасная, знакомая улыбка, — это живой эксперимент. Ты не будешь изучать природу нашего вырождения по бумажкам. Ты будешь испытывать ее на практике. На мне. Ты хочешь данных о нашем виде? Я — самый полный и сложный набор данных, который ты когда-либо видела. И я прямо здесь.

Его рука поднялась, но не для того, чтобы схватить. Он медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по ее виску, смахивая выбившуюся прядь волос. Прикосновение было обжигающе холодным.

— Кассиан предлагает тебе музей. Я предлагаю тебе полигон. Решай, что для тебя увлекательнее, ученый.

Это был последний, идеально рассчитанный удар. Он бил не в ее страхи, а в ее ненасытное, азартное любопытство. Он предлагал не выживание, а самый опасный и захватывающий научный проект в ее жизни. Себя.

Эвелин замерла, пойманная в ловушку его логики и собственной сущности. И тогда он нанес финальный удар.

— Или, может быть, ты просто боишься, — прошептал он, его губы в сантиметре от ее уха, — что, получив все ответы, ты потеряешь ко мне всякий интерес?

Это была ложь. Они оба это знали. Но это была та самая ложь, которая заставила ее взорваться.

Ее руки сами потянулись к нему — не для объятия, а чтобы вцепиться в куртку и притянуть его к себе, стирая последние миллиметры между ними. Их губы встретились не в нежности, а в яростном, голодном столкновении. Это был не поцелуй согласия, а поцелуй капитуляции перед более сильным искушением — искушением хаосом, риском и им самим.

Она вцепилась в его куртку, и ее губы нашли его — не в ответ на его вызов, а как продолжение собственной ярости, замешанной на невыносимом, щемящем любопытстве. Это был не поцелуй, а акт присвоения. Ее данные. Ее полигон.

Каин ответил с немедленной, хищной готовностью. Его руки скользнули под ее куртку, не лаская, а срывая ее с плеч, его пальцы впились в тонкую ткань ее водолазки, и резкий звук рвущейся ткани прозвучал в каменном мешке подвала оглушительно громко. Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Вот и первый практический опыт, — прошипел он, его губы обожгли кожу на ее шее, оставляя не поцелуй, а влажный след, за которым последовала острая боль укуса. — Наша биология... реагирует на стресс обострением всех чувств. Зафиксировала?

В ответ она впилась зубами в его нижнюю губу, снова до крови, сливая свою ярость и фрустрацию с его собственной. Ее руки рвали застежки на его бронежилете, отбрасывая его с глухим стуком. Она не хотела его ласкать — она хотела обнажить, изучить, ощутить ту самую древнюю плоть, о которой говорил Кассиан.

Он повалил ее на грубый деревянный стол, смахнув блокноты и пробирки. Грохот разбитого стекла и шелест разлетающихся бумаг стали саундтреком к их падению. Ее мир, выстроенный из формул и расчетов, рассыпался, уступая место хаосу чистого ощущения.

Не было нежности. Было грубое, откровенное исследование друг друга. Его пальцы, твердые и холодные, исследовали каждую кривую ее тела, оставляя на коже синяки, как пометки на карте. Ее ногти царапали его спину, выискивая уязвимые места между лопатками, впадину у ключицы. Это был танец-борьба, где каждый старался подчинить, понять, поглотить.

Когда он вошел в нее, это было не соединение, а захват. Она встретила его яростными толчками бедер, ее ноги сомкнулись на его пояснице, заковывая его в объятия, из которого он и не думал вырываться. В ее глазах, затуманенных болью и нарастающим удовольствием, читалась та же сосредоточенность, что и у микроскопа — аналитический, ненасытный голод.