Манжетка обхватывает руку, медсестра касается меня холодными пальцами. Чуть дергаюсь.

В голове все время только одна мысль: Левушка, сыночек, как ты там?

— Жалобы есть? — медсестра внимательно смотрит на меня.

— Нет, — отвечаю, — только шов немного тянет.

— Это нормально. Сейчас посмотрим.

Она поднимает край рубашки и осторожно снимает повязку. Воздух касается кожи, щиплет, я чуть морщусь.

— Чисто, состояние хорошее. Сейчас обработаем, — она достает какой-то спрей с прозрачным раствором.

Задерживаю дыхание, жду, когда она закончит, выдыхаю.

— Уколы сейчас поставим: окситоцин и антибиотик, — двигает ко мне капельницу.

— Разве мне можно антибиотики? — спрашиваю встревоженно. Мне же Левушку кормить.

— Этот можно, не волнуйтесь, — кивает.

Холодное лекарство идет по вене, и живот тянет сильнее, как новая схватка. Цепляюсь за край простыни.

— Терпите. Это неприятно, но необходимо.

Медсестра уходит. Я закрываю глаза, пытаюсь снова подремать, но сон не идет.

Все время думаю о малыше. И обо всем, что случилось. Снова и снова. Каруселью по кругу.

Все случившееся — выбило почву из-под ног. Меня словно выкинуло из сказки в суровую жизненную правду. В которой не бывает принцев. И уж точно не бывает чистой, беззаветной любви с первого взгляда.

И плевать. Я забуду обо всем. Забуду Кирилла. Забуду свои глупые надежды.

Все, что хочу — просто взять на руки своего сыночка.

Где-то через полчаса медсестра возвращается. Ставит на стол стерильный контейнер с насадкой:

— Ну что, давайте попробуем сцедиться для малыша? Сейчас каждая капелька важна.

Сердце сжимается. Мой сыночек там, такой голодный…

Отодвигаю в сторону одеяло, пробую сесть повыше.

Медсестра объясняет, как работает молокоотсос. Делаю все, как она говорит: массирую грудь, прикладываю отсос, нажимаю.

Он тихо жужжит. Ощущения не самые приятные, но терпимо. Только вот ничего не выходит, как ни стараюсь.

Еще попытка — появляется только одна капля, потом другая. И все.

Паника сдавливает горло. Как же так? Он же там ждет, а у меня ничего нет!

— Ничего, не переживайте, — мягко говорит медсестра, — так бывает. Я его вам оставлю, попробуйте позже.

Она уходит, а я остаюсь с этим пустым контейнером, в котором две капли, и с чувством, будто я подвела своего сына.

Еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

На тумбочке вибрирует телефон. Звонит Вера.

Вера — жена одного из партнеров Кирилла. За это короткое время мы успели стать подругами. Она очень хорошая.

Тянусь к мобильному. Как же хочется услышать ее голос! Чтобы сказала что-нибудь теплое, приехала, обняла…

Но не могу. Кирилл думает, что ребенок умер. А если скажу Вере, если она проболтается…

Палец замирает над кнопкой «ответить». Экран, наконец, гаснет.

Кладу телефон обратно. Слезы подступают к горлу, но втягиваю их обратно.

Ничего, ничего. Все, что сейчас важно — это жизнь моего сына.

Дверь снова открывается. Чуть вздрагиваю от неожиданности. Заходит врач — молодой, сосредоточенный мужчина.

— Ну что, Алена Николаевна, как самочувствие?

— Хорошо, — шепчу. — А где Варвара Владимировна?

— Сегодня отдыхает, будет завтра.

От этой новости в груди поднимается тревога.

— А как мой малыш? Когда я смогу взять его на руки? — спрашиваю доктора, который что-то листает в планшете.

— У малыша все хорошо, состояние стабильное. На руки пока рано, ему нужно время. Но сегодня можете побыть с ним подольше, — отвечает безучастливо.

Он мне не нравится. Но вчера я обещала сыну, что буду делать все, что мне скажут. Все, что от меня зависит, чтобы мы оба поскорее выписались отсюда.

Покорно киваю.

После обхода пробую встать, как велел врач. Прыти и уверенности сейчас куда меньше, чем ночью. Тяжело, больно, ноги ватные. Мир плывет, но я иду.

Думаю, умру, пока пытаюсь сходить в туалет. Но все же справляюсь. Кое-как бреду в сторону столовой, держась за стеночку.

Заворачиваю.

Из больших окон с занавесками в мелкий цветочек льется солнечный свет. Стоят длинные столы, застеленные клеенками. За ними женщины в одинаковых голубых халатах. Сидят стайками, о чем-то щебечут. Пахнет молочной кашей и чаем.

Беру свой поднос: тарелка манной каши, кусочек масла, кружка сладкого чая. Сажусь ближе к окну за пустой столик.

Ем, но почти не чувствую вкуса. Все еще расстроена, что у меня нет молока. Ни о чем, кроме сына, думать не могу.

И в то же время, все еще не могу осознать — я мама. Мама...

Сердце ускоряет ритм.

Я знала, что с появлением сына все изменится. Но не представляла, что настолько.

После завтрака возвращаюсь в палату. Сажусь на кровать, беру в руки молокоотсос. Снова пытаюсь сцедить хоть что-то. Грудь наливается, но молозива — едва капля.