– Девочка моя, я знаю, что я совершил ужасную ошибку. Ты сейчас злишься, ненавидишь меня. Но главное – ты жива. И мы пройдем через это вместе. Я тебя не оставлю…

Отбрасываю его руку и с размаху даю ему пощечину.

Звон в ушах. Будто это не я, а он меня ударил. Ладонь обжигает. Но больнее всего внутри. Все во мне превращается в пепел. Слезы катятся по щекам, дыхание замирает.

Кирилл сжимает челюсти, поднимает на меня темный взгляд, от которого застывает кровь в жилах.

— Ты права, — говорит он. — Права, но…

– Ты меня не понял? – шепчу сквозь дрожь, не даю ему продолжать. – Для меня тебя больше нет! И больше никогда не будет! Я никогда тебя не прощу! Слышишь! Никогда! Убирайся!

– Алена… – он пытается дотянуться до меня, еще что-то сказать.

Но я закрываю уши руками и кричу, что есть мочи, чтобы кто-то из персонала пришел мне на помощь:

– Уходи! ВОН! ВОН! ВОН!..

Он резко встает, будто оглушенный. Смотрит на меня в шоке. В палату вбегает медсестра, что утром ставила капельницу. Кидается к нам.

– Что здесь происходит? — обеспокоенно оглядывает меня.

– Уберите его! – кричу, захлебываясь слезами. – Уберите его отсюда! Позовите охрану! Я просила его не пускать!

Кирилл еще мгновение смотрит на меня. Грудная клетка ходит ходуном, но лицо каменное. Только глаза горят, как у человека, увидевшего что-то страшное.

Медсестра кидается к нему, толкает к выходу:

– Пожалуйста, вы должны уйти! Сейчас же! Ей нельзя нервничать, – кричит на Кирилла.

Он кидает на меня последний болезненный взгляд, резко отворачивается, трет переносицу. Потом вылетает прочь из палаты.

Сижу, вцепившись в одеяло. Едва дышу.

Слышу, как медсестра провожает его из отделения, что-то бормочет про гормоны и стресс. Но, слава богу, ничего не говорит про ребенка.

Закрываю глаза и прижимаю ладонь к пульсирующему шву. Скулю как побитая собака. Кажется, я в аду.

Я ведь все сделала правильно? Пытаюсь себя убедить.

Кирилл никогда не думал о нас. Женился из какого-то долбаного благородства. Думал, что сможет продолжать жить как ни в чем не бывало. Разъезжать на своей красной Феррари и развлекаться с другими женщинами, пока курица-наседка растит ему наследника. На которого ему тоже плевать!

Все это — из-за того, что ему была ВСЕГДА плевать! Мы с сыном никогда не были ему нужны.

Так пусть он никогда не узнает о сыне! По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Забудет уже через неделю. Найдет утешение в объятьях другой. Я дам ему то, чего он так хотел — полной свободы, чтобы нас в его жизни не было!

Пытаюсь успокоиться. Но дыхание никак не приходит в норму. Дверь палаты снова тихонько открывается, заходит та медсестра:

– Как вы? – садится рядом со мной на кровать, трогает мой лоб. – Не знаю, как его пропустили. Я отругала дежурную. Не роддом, а проходной двор!

Опускаю взгляд на свои руки, которые все еще дрожат. Непроизвольно всхлипываю.

– Ну-ну, – она притягивает меня за плечи к себе, гладит по голове. – Все, успокаиваемся. Он ушел. Больше мы его не пустим. Все хорошо, девочка. Все хорошо…

Только вот ничего не хорошо. И уже не будет.

Но тут медсестра говорит те слова, которые сразу приводят меня в чувство:

– Неонатолог разрешил тебе повидать сыночка. Пойдем? Я провожу.

Вытираю ладонями слезы. Киваю.

Да, меня ждет мой мальчик. Это самое главное.

С ее помощью встаю на ноги. Медленно ползем по коридору в блок с малышами. Подхожу к Левушке.

– Здравствуй, мой маленький, – улыбаюсь сквозь слезы.

На головке шапочка, на ножках носочки. Он слышит мой голос и чуть дергает пальчиками.

– Да, мама здесь, – выдыхаю. — Как ты, мой птенчик?

Обрабатываю руки антисептиком. Медсестра открывает лючок. Просовываю руку и осторожно касаюсь его ладошки.

Сынок сжимает мой палец, слабо, едва ощутимо, но мое сердце переворачивается.

Я не могу взять его на руки, не могу кормить сама… но я могу быть здесь.

Дрожащим голосом начинаю тихонько напевать первое, что приходит на ум:

– Слышишь, Левушка, море? Шепчет волной за горой. Здесь я, родной, не тревожься, мама всегда с тобой… Пусть в твоем маленьком сердце будет лишь свет и покой. Слышишь, мой маленький, море? Я здесь, мой мальчик родной…

Медсестра улыбается:

– Как вы красиво поете! Смотрите, как ему нравится. Ой, довольный карапуз! – с умилением склоняется над боксом.

Левушка, и правда, сначала замирает, а потом приоткрывает глазки и чуть поворачивает головку в мою сторону.

Я продолжаю петь, а он тихонько кряхтит, будто что-то рассказывает мне своим младенческим языком.

Так хочется прижать его к себе...

– Да, мой мальчик. Знаю, любимый, – улыбаюсь я. – Тебе так непросто. Но мы справимся. Да? Вместе возьмем и справимся! Набирайся сил, пожалуйста.

Ножка дергается, пальчики сгибаются. Он меня слышит. Моя любовь.