Варвара слегка улыбается, хлопает по одеялу:

— Отдыхай, девочка. Завтра опять поедем к малышу, — и уходит, тихо притворив за собой дверь.

Лежу, глядя в темноту. А перед глазами все еще мой сыночек. Мой маленький птенчик. Живой. Кроха, который только родился и уже борется за жизнь.

Слезы скатываются по вискам.

Значит, та медсестра снова перепутала фамилии. По ошибке сказала Кириллу, что наш сын умер.

В груди медленно разрастается тяжесть.

Сказать Кириллу, что медсестра ошиблась… или позволить ему жить в уверенности, что наш сын умер?

Зажмуриваюсь что есть мочи. Ответа нет. Только бешеный стук сердца и холодный страх, который сжимает горло.

Как поступить?

--

Дорогие девочки! Продолжаю вас знакомить с историями из нашего Литмоба. И вот очередная классная новинка. О муже, который "передумал" и пришел обивать пороги "скучной жены":

— Я решил, что мне нужен развод и свобода от этого брака еще несколько месяцев назад.

— Погоди, стой, Рома. То есть, — ловлю кончиком языка сбегающие по губам горячие слезы, — то есть ты несколько месяцев только делал вид, что у нас все хорошо, а сам хотел…

— Развода. Да. Но не хотел, чтобы ты расстраивалась и поэтому тянул.

— Кто она?

— Не понимаю вопроса, — муж на мою провокацию никак не реагирует.

— Я спрашиваю, кто она, Рома. Разве так тяжело ответить? Ты не сможешь вечно скрывать от меня личность той, что ждет тебя за воротами нашего брака.

— Ты права. Шило в мешке не утаишь, — рассуждает он и замолкает.

— И?

— Этого шила нет. Я ухожу не к кому-то, Амалия, хотя понимаю, что в такое легче поверить. Я ухожу от тебя, — делает акцент на последних словах он. — И только не унижайся, спрашивая меня, почему.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:

Глава 9

Кирилл

Впиваюсь взглядом в экран.

Алена в желтом летнем сарафане. Солнце бьет сверху, тени домов режут асфальт на рваные полосы.

Она идет по пустому переулку, поглаживая беременный живот. Подходит. Замирает. Стоит. Смотрит в окно моей машины.

Пульс долбит в горло. Я знаю, что она там видит. Знаю, черт возьми…

Перед глазами встает момент: Снежана на мне, задрав голову, двигает бедрами. Тачка покачивается в такт ее стонам.

Стискиваю зубы так, что хрустит челюсть.

Алена делает шаг назад.

Потом еще.

Разворачивается и идет прочь. Уже быстро. Не глядя по сторонам.

Запись обрывается. Смотрю в черный монитор.

— Фак! — вырывается с хрипом.

Она нас видела!

Щелкаю на последний файл. Минут десять спустя. Оживленный проспект. Алена идет очень быстро. Дыхание видно даже на записи: плечи ходят ходуном. Сумка сползает с плеча, она поправляет.

И вдруг останавливается. Хватается за живот. Отходит в сторону. Лицо искажает боль. Медленно оседает на асфальт.

Дальше люди суетятся, из-за них ее плохо видно. Приезжает скорая. Мигалки. Медики кладут на носилки, грузят в машину. И все.

Видео остановилось.

Откидываюсь на спинку стула. Смотрю в темный экран, но перед глазами снова и снова — желтый сарафан, красная Феррари, и как Алена оседает на асфальт, подкошиваясь.

Значит, не жара. Не несчастный случай. Она увидела меня со Снежаной…

Сердце кувалдой херачит о ребра. Мозг складывает всю картинку в единое целое.

Ей стало плохо. Скорая. Гипоксия плода. Операция. Она выжила. Ребенок — нет.

Хватаюсь за голову, с силой тяну себя за волосы.

Сын…

Слово, которое никогда всерьез не звучало у меня в голове.

Горло сдавливает. В груди пусто и тесно, будто залили бетон и он застывает, ломая ребра.

Поэтому она не позвонила. Поэтому не внесла в «стоп-лист». Не хочет видеть. Ненавидит. Презирает.

Потому что это сделал я.

Я.

Убил.

Нашего сына.

Рычу. Смахиваю ноут со стола. Он с треском летит на пол. Тяжело дышу. Отодвигаю стул. Вскакиваю. Тело деревянное. Покачиваясь иду к окну. Открываю, хочу вдохнуть свежего воздуха. Но он горячий и влажный, ад на Земле. Душит.

Так не должно было быть! Я хотел сына! Только сейчас доходит, что это так.

Но его уже нет. Поздно.

Поднимаю взгляд. На горизонте брезжит рассвет. Темнота сдвигается, сереет небо.

Тяжело валюсь на пол. В угол комнаты проскальзывает первый луч. Скоро начнется день. Который я запомню до конца жизни.

Который навсегда останется днем, когда умер мой сын.

Его убил я, отец. Мое безразличие. Тупая вера в то, что будет, как прежде. Что удобная жена не мешает мне жить, как хочу.

Никогда не считал себя циником. Но ведь так многие живут. Мой батя тоже не был отцом года. Говорил, что дети — это обуза. До совершеннолетия, по крайней мере. Даже не мог запомнить в каком месяце мой день рождения — в июне или июле.

А у моего сына теперь не будет дня рождения…

Бедная Алена. Бедная моя девочка. Как я перед ней виноват.