А сейчас мне точно будет не до него…

Последней, кто пришел проводить меня в путь, оказалась эльфийка. Она тоже была по-деловому собрана и в плаще.

— Я тоже покидаю столицу. Светлый владыка ждет моего личного доклада, — насмешливо прищурила она глаза, потом понизила голос и наклонилась к моему уху. — Ты сделала правильный выбор, Лея. Князь будет верен тебе до последнего дня.

Я невольно покраснела. Райнесс фыркнула и уже снова громко пожелала нам доброй дороги.

— Вам всегда будут рады в моих землях элои Райнесс, — медленно с достоинством кивнул ей Ранс.

Эльфийка ответила ему не менее церемониальным поклоном, обняла меня и быстро удалилась.

Что ж, она очень помогла мне. Но похоже, дальше наши пути расходились.

На следующее утро наш небольшой караван — несколько крытых повозок и отряд верховых воинов Вальедо — двинулся в путь через главные ворота столицы.

Я сидела в удобной, но простой карете одна. Ранс ехал верхом.

Он предложил мне нанять служанку, что было кому сопровождать меня, но я отказалась.

Мне кажется, даже это мое решение вызвало в его глазах новую волну уважения.

Я украдкой смотрела на него в окно, чувствуя, как груз невысказанной правды и чужого прошлого снова и снова перекатывается в груди, нарастая с каждым оборотом колеса, увозящего нас от дворцовых интриг в полнейшую неизвестность…

14. Оскорбление

Путь в Вальедо оказался испытанием не только для тела, но и для духа. Мне было тяжело привыкнуть к походному ритму и тряске повозки. Но это еще можно перетерпеть.

Но вот отношение… Я оказалась совершенно не готова к этому скрытому противостоянию. Думала, раз там на площади была такая поддержка, то и здесь проблем не возникнет. Ошибалась.

Дружина Ранса — закаленные, суровые мужчины приняли меня со сдержанной, ледяной враждебностью. Не все, но многие. Они не кланялись, и называли «ваша светлость» почти сквозь зубы, если я была одна без Ранса.

При моем появлении разговоры стихали, а их холодные, оценивающие, полные презрения взгляды провожали меня, словно изучая диковинное и неприятное насекомое.

Слухи из столицы, словно ядовитый дым, добрались и сюда. Я ловила обрывки тихих фраз, доносившиеся из-за палаток у костра или от всадников, едущих рядом с повозкой:

— …обвела вокруг пальца, князя…

— …видел, как она на площади с принцем глаза строила? А теперь наша княгиня…

— …да что она даст Вальедо? Только слабость да эти проклятые белые волосы…

Особенно мрачен был начальник личной охраны Ранса, рыжеволосый детина по имени Горн. Его взгляд, когда он смотрел на меня, был откровенно презрителен.

Он не скрывал своего мнения, что я — хитрая столичная авантюристка, которая опутала их господина чарами или шантажом, чтобы прикрыть свой позор и родить бастарда под благородным именем. Каждый раз, когда я сама без князя пыталась заговорить с кем-то из воинов, Горн оказывался рядом, и разговор мгновенно затухал под его тяжелым, неодобрительным взглядом.

Единственным, хоть и странным, убежищем от этой войны стал для меня наш общий шатер. По предварительной договоренности, ради видимости настоящих отношений, мы ночевали с князем в одном.

Но это было далеко от той близости, что была в первую ночь. Ранс приходил поздно, когда костры в лагере уже догорали и я, уставшая от дороги и тяжелых взглядов, уже лежала, завернувшись в одеяло. Он входил бесшумно, как тень, раздевался в темноте и ложился на самый край походной постели, сохраняя между нами почтительную, холодную дистанцию. Мы не разговаривали.

Но я, к своему собственному удивлению и тревоге, не могла уснуть, пока не слышала его шаги, не чувствовала, как опускается его вес на край ложа, не ловила знакомый, согревающий запах, его запах.

Поэтому я лежала, притворяясь спящей, и ждала его, а потом слушала его ровное, тяжелое дыхание и медленно уплывала в сон.

Это было мучительно и успокаивающе одновременно. В этих тихих, темных часах он был рядом. Пусть далеко. Пусть холоден. Но он был здесь, и это хоть как-то отгораживало меня от враждебного мира за стенкой шатра.

Утром меня ждало еще более сложное испытание. Дракон передавал мне свою силу через поцелуй. Но теперь это были лишь формальные, едва ощутимые прикосновения его губ. Просто процедура.

Ни капли той страсти, что горела между нами на том балконе. Затем Ранс сухо желал мне светлого утра и стремительно выходил.

Мне было тревожно. Эта скрытая война выматывала больше, чем тряска на ухабах. Я старалась держать лицо — прямая спина, спокойный взгляд, никаких эмоций. Но внутри все сжималось в комок от несправедливости и тревоги перед тем, что будет дальше.

Я не решалась жаловаться Рансу. Он и так был отстранен после того вечера на балконе. Жаловаться ему на его же людей? Это выглядело бы как слабость, как подтверждение всех их подозрений. Да и что я могла сказать? Твои люди на меня косо смотрят? Он и сам наверно все видел.