Смолчала. Надо же. Видимо, не из скромных. Значит, уже поношенное платье. Видевшее виды и такими намеками ее не смутить. Или наоборот такая молодая, что и не поняла, о чем я? 

Надо бы ещё поковырять с разных сторон, чтобы выяснить. 

Дался мне ее возраст в самом деле. Как будто это что-то меняет восемьдесят ей или двадцать. 

— Не буду скрывать, вы тоже не назначение мечты, совершенно не в моем вкусе пациент, но кому сейчас легко, да? Саквояж я разберу сейчас, потом переоденусь в домашнее платье, а уж там жалуйтесь хоть принцу... — сиделка стала говорить громче, похоже уже из собственной спальни. Решила, что я ещё и глухой ко всем моим приобретенным недостаткам? — Есть ли у вас еще какие-то извращения, вернее предпочтения и пожелания, кроме мыть пол на четвереньках? Есть суп из стакана, пить чай из тарелки, например?

— Так что ж ты здесь тогда делаешь, раз не мечтала… 

Это даже не было вопросом к ней. Скорее к себе. Деньги? Жалование за меня платили такое, что впору самому за собой наниматься ухаживать, чтобы обеспечить безбедную старость. С другой стороны, чуть за меньшие деньги можно найти пациента в разы приятнее и сговорчивее... Тут должна быть мотивация покрупнее. 

— Так тебя, значит, сослали. И я твое наказание… — подтверждения не требовалось. — Значит если я сейчас услышу, как ты переодеваешься и разбираешь вещи, то тут же пишу начальству, что ты отказалась выполнять важную для меня просьбу в первые же часы работы. Тебя заменят, а твое наказание будет считаться проваленным… подумай, хочешь ли ты переодеться так сильно. 

Похоже, у меня теперь есть рычаг давления. Гораздо более удобный и хваткий, чем нестабильная женская психика и склонность к истерии и себяжалению у большинства из них. 

Прекрасно. 

— Суп я ем из тарелки, — успокоил я ее и тут же мстительно добавил: — стряпню из столовой не ем. Готовить будешь ты. Трижды в день. Не свежее я чую за версту и вылью на пол так и знай. Потом пол придется мыть. На карачках, да. Кстати, о полах…я слышу шелест платья. И слух меня не подводит. Уже стоит позвать главного целителя? Или лучше написать сразу принцу? Наказаниями он у нас заведует…

— С чего вы взяли, что сослали? Я, право, теряюсь в ваших логических цепочках. Щи сравниваете с потом, то, что вы не пациент мечты, решили, что сослали... Это ни для кого не секрет, что вы самый проблемный здесь. Об этом уже знают далеко за пределами санатория, вашими стараниями, кстати. Никто из семнадцати девочек, не виноват в ваших бедах. А вы все за свое. Жалуйтесь кому угодно, ваша светлость, но уверяю, я никуда не денусь. Не потому, что меня сослали, наказали или еще какие там могут быть ваши фантазии. Я не уйду, потому что прекрасно вас понимаю. И не собираюсь жалеть или сочувствовать, уж смиритесь. Да, орете и угрожаете вы внушительно, и лгать, что мне не боязно я не буду, — голос стал ближе, эта зараза, похоже, высунула голову в проем двери, — но боятся нормально, быть в ужасе тоже, это базовая эмоция человека. Вам ведь было страшно, когда сражались, да? Вот и я так, глаза боятся, а руки делают. Готовить я люблю, кстати. Видите, у нас уже есть что- то общее!

3.4

— Не было, — отрезал я.

И не соврал. Знаю, что многим страшно смотреть в лицо смерти. Мне не было. Я всегда смотрел на смерть как на процесс естественный.

Страшно остаться немощным. Страшно подвести своих людей. Умирать? Нет. Не страшно.

— Вот видите, вы кичитесь тем, как меня понимаете. А сами не понимаете ничего. Подойдите.

— Не страшно, — упрямо и излишне уверенно сообщила она тут же. Могу поспорить, себя пыталась убедить. — У нас есть время узнать друг друга получше, обещаю, что приложу максимальные усилия, чтобы порог понимания возрос.

Уверенные шаги затихли примерно на середине комнаты. Предусмотрительно остановилась подальше от меня. Вот вам и бесстрашие.

— Я здесь.

— Не помню, чтобы говорил, что желаю узнавать тебя получше. — Я протянул шёлковые подвязки от занавесей. — Завяжи себе глаза. И принеси мне потом воды. Выполняй.

Как легко они все рассуждают о понимании. Эти громкие и пустые «ох, я понимаю, что вы чувствуете». Ложь. Лицемерие и бахвальство.

— Ну? Я жду.

Грохота я жду, откровенно говоря.

Тонкая ткань подвязок скользнула по ладони, переходя из моих рук в её.

— Подвязать я могу разве что шторы, ваша светлость. Чтоб лучше видеть, где мыть пол и тереть пыль. Я здесь не для ваших игрищ и выполнения всех безумных желаний. Я ваша сиделка, напоминаю. У меня есть оговорённый круг обязанностей, и прыгать ручной обезьянкой под ваше плохое настроение и продиктованные им желания я не обязана.