Никогда не думал, что контроль плоти можно использовать для столь быстрой и чистой разделки мяса. Кости, сухожилия, соединительная ткань — всё расходилось под направленной волей, как под лучшим поварским ножом. Довольно быстро я доел всё, что можно было считать съедобным (и куда только всё это влезло — похоже, пошло прямиком в тот самый внутренний «накопитель массы»).

А, ну да, чуть не забыл очистить сферу анализа от следов своих манипуляций. Подошёл, стёр все данные, оставив лишь первоначальные, «официальные» показатели разбора. Нечего светиться лишним.

Усталость накатывала, как тяжёлая волна. Эксперимент был запущен. Чёртов асимарский череп теперь тихо пульсировал у меня в животе, соединённый с моей системой. Что из этого выйдет — покажет время. А пока нужно было привести лабораторию в порядок, вымыть инструменты и хоть как-то поспать, пока не начались новые изменения. Или пока не пришёл Маций с новой «посылкой». В этой лаборатории отдых был всегда лишь короткой передышкой между актами безумия.

А ночью пришла БОЛЬ.

Не та привычная, глухая ломота роста или тупая боль от побоев. Это было всепроникающее, абсолютное насилие над самой тканью бытия. Моя кровь — уже странная, синеватая — превратилась в расплавленный металл, прожигающий каждый сосуд, каждый капилляр изнутри. Кажется, я чувствовал, как она кипит. В сознание, поверх собственных мыслей, врывались обрывки чужих воспоминаний: вспышки золотого света, холодные мраморные залы, чувство превосходства, столь же природное, как дыхание, и... мучительная, непонятная тоска по чему-то безвозвратно утерянному. Это было по-настоящему плохо — терять себя, растворяясь в призраках мёртвого аристократа.

Тело пылало не жаром, а каким-то внутренним, химическим пламенем. Кожа, и так синяя, покрылась вздувшимися багровыми опухолями, которые пульсировали в такт бешеному сердцебиению.

В панике я попытался заглянуть внутрь своего гемона, чтобы понять, что происходит. Картина ввергла меня в ещё больший ужас. Стабильная, хоть и грубая, структура тролльего гемона и остатки моего собственного стремительно расползались, сплетаясь с чем-то новым, чуждым, невероятно сложным и... блестящим. Узоры, напоминавшие то ли священные тексты, то ли цепи ДНК божественного существа, прорастали повсюду.

Надо удалять череп. СРОЧНО.

Я вцепился руками в живот, где чувствовал инородную, раскалённую пульсацию. Но было поздно. Я чувствовал, как мой собственный кровоток уже выносит из этой зоны новые, странные нейроны и клетки крови, помеченные чужим гемоном. Чёрт! Я совсем забыл, что стволовые клетки содержатся и в костном мозге! От изящного черепа асимара почти ничего не осталось — он рассосался, растворился, став топливом и материалом для этой адской алхимии. Растворился и клубок тролльих клеток, выполнив свою буферную роль и исчезнув, поглощённый. Удалять было нечего. Процесс пошёл необратимо.

Похоже, слухи о дикой мутагенности крови и тканей высших существ не врали. Даже в таком «разбавленном» и посмертном виде она обладала чудовищной силой переписывать реальность на клеточном уровне. Я мутировал. Хуй знает во что. Оставалась одна слабая надежда — что моя повышенная регенерация не даст мне сдохнуть раньше, чем изменения стабилизируются.

Выбора не было. Оставалось одно — перетерпеть острую фазу химеризации. Не лезть в процесс своими кривыми, дрожащими ручонками и не пытаться его остановить, что было равносильно самоубийству. Нужно было просто... выжить.

Вся ночь превратилась в сплошную агонию. Я катался по холодному каменному полу лаборатории, сдерживая рёв, чтобы не привлечь внимания стражи за дверью, и кусал собственный кулак, пока чёрные зубы не впивались в синюю кожу, принося новую, отвлекающую боль.

Под утро ад начал отступать. Раскалённая сталь в жилах остыла, сменившись леденящей, но терпимой слабостью. Боль ушла, оставив после себя ощущение вывернутого наизнанку, пустого тела. Её место мгновенно занял зверский, всепоглощающий голод. Такого я ещё не испытывал. Это была не потребность, а требование, ультиматум от каждого мускула, каждой клетки.

Нок, придя в себя от своего манно-отключения и услышав моё ночное клокотание, вся ночь просидела, забившись в угол, думая, что я отравился своим «поздним ужином» со стола. Она боялась подойти.

Я, игнорируя её, на мгновение снова заглянул внутрь себя. Картина была и пугающей, и обнадёживающей. Оба ядра — и целительное, и магическое — были заполнены праной и манной до краёв, будто организм в панике запасал всё, что мог. В гемоне движуха уже поутихла, хотя тонкие, почти невидимые процессы переплетения и стабилизации ещё шли, как тихая рябь после шторма.

Хорошо, что рабы принесли завтрак рано и много. Нок, бледная и испуганная, молча выложила передо мной всю свою порцию и отодвинулась, лишь бы я перестал издавать эти хриплые, голодные звуки.