Её тело дёрнулось, она застонала прямо у меня в паху, и её ротовая работа стала яростнее, жаднее. Тогда я взял её за голову обеими руками и начал долбить ей в рот, уже не церемонясь. Она захлёбывалась, давилась, слезы текли по её щекам, но она не отключилась — её удерживал на плаву постоянный поток манны.

Я кончил ей в горло, не выпуская головы, и держал, пока она не сделала глотательное движение, не проглотив всё до капли. Только тогда я отпустил.

Лариссэ' отползла от меня, как раненое животное, и села, прислонившись к холодной каменной стене. Сначала её трясло от шока и отвращения, она давилась, пытаясь откашляться, вытирала рот и подбородок тыльной стороной дрожащей руки. Её изысканный макияж был размазан в жутковатую маску. Но когда она подняла на меня взгляд, я увидел в её глазах не только слёзы унижения и первобытный страх перед моей пастью. В глубине её расширенных зрачков разгорался тот самый, знакомый, голодный огонёк, который я уже видел у Нок. Только у Лариссэ' он был холоднее, расчётливее.

Она не зарыдала и не бросилась к выходу. Вместо этого, сделав несколько глубоких, неровных вдохов, она поднялась, дошла до единственного свободного стула в лаборатории и опустилась на него. Скрестила ноги, положила ладони на колени, закрыла глаза. И начала медитировать.

Я наблюдал, как её дыхание постепенно выравнивается, как дрожь в руках утихает. Через полчаса она открыла глаза. Они были сухими и острыми. Она встала, с невероятным, врождённым изяществом поправила спутанные белокурые волосы, стряхнула с мантии самые заметные соринки. Она не могла убрать все следы нашего... сеанса, но её осанка, её взгляд снова обрели ледяную надменность.

— Твоя манна... — начала она, и её голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, — действительно уникальна. — Она произнесла это не как комплимент, а как констатацию факта, как учёный, нашедший аномалию. — Она не просто насыщает. Она... развивает.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по моему лицу, избегая области рта.

— Я буду приходить ещё, — заявила она. В её голосе не было ни просьбы, ни угрозы. Это был холодный, деловой договор. Но за этими словами висела странная смесь — острое, почти физиологическое отвращение ко мне, к тому, что только что произошло, и одновременно — твёрдое, неумолимое обещание самой себе вернуться еще.

— Только... — она невольно передёрнула плечами, — не показывай больше эти зубы. Это... пугает.

С этими словами она развернулась и вышла из лаборатории.

Ну ладно , не думаю что она разболтает , — посмотрел я на Нок , которая так и не пришла в себя.

Прошло еще две недели. Рутина в наших каменных стенах была нарушена непривычной свободой. Двери лаборатории больше не запирались на тяжёлые засовы. Нам — точнее, мне — было позволено выходить и бродить по коридорам подземелья. Приказы о самоликвидации , слава создателю, были отменены. Старики походу окончательно осмелели. Лариссэ' так и не появилась снова, да и с магистром Галеном ее последнее время было не видно.

Всё началось с паука.

Я поймал его в углу лаборатории, когда он, размером с жирную крысу, неспешно полз по стене. Его хитиновый панцирь отливал синевато-чёрным металлическим блеском, а восемь глаз-бусинок тускло мерцали в полумраке.

Нок, увидев его, не закричала. Она издала тонкий, пронзительный писк, полный такого чистого, животного ужаса, что я вздрогнул. Она прижалась к стене, её глаза округлились.

—Баз!!! Поймай его! Поймай, умоляю! — зашептала она, и в её голосе не было приказа, лишь голая, детская мольба. — Буду самой покорной, самой... что угодно! Лишь бы его не было!

«Тоже мне великая дроу» , — ворчал я про себя.

Мне даже не пришлось двигаться с места. Я просто парализовал его полем своего дара контроля плоти, которое достигло уже внушительных семь метров. Паук замер, будто вязнув в невидимом сиропе. Я подошёл, взял его голыми руками — хитин был холодным и скользким — и привязал к лабораторному столу прочной верёвкой и наложив на него дополнительно слабый стазис, чтобы не перегрыз.

Именно в этот момент в лабораторию ввалился Маций. Увидев привязанное чудовище на своём рабочем столе, он отпрыгнул так резко, что чуть не опрокинул стеллаж с реагентами. Лицо его побелело. Маций, брезгливо щурясь, приблизился. Клешни-хелицеры паука были не просто острыми. На их кончиках мерцал крошечный, почти невидимый магический нарост — природный минерал адамантий.

— Чёрт... — выдохнул старик. — Это же Кавернозный сверлильщик. Их хелицеры проходят сквозь слабые щиты, как сквозь масло. И через стальную кольчугу тоже. Были ведь пропажи в нижних ярусах.. Их челюсти очень дороги если знать кому продать....

Слухи о пропавших рабах, двух нерадивых студентах и даже об одном аврораторе, чьё исчезновение списали на дезертирство, мгновенно обрели новое, жуткое объяснение.