Принесли ужин — два подноса с простой, но обильной едой: густая похлёбка, чёрный хлеб, кусок сыра, даже яблоко. Я даже удивился такому «пиру». Нок молча разложила всё на столе и тут же набросилась на свою порцию, поглощая её с жадностью загнанного зверя, не глядя в мою сторону. Я продолжал сидеть на краю стола, с опущенными штанами, чувствуя глупую и унизительную неловкость. В принципе, я мог бы подойти и одеться — ошейник не запрещал мне двигаться, но я решил лишний раз не демонстрировать свои возможности, не показывать, что уже могу в какой-то мере игнорировать дискомфорт.

— Знаешь, — вдруг начала Нок, не отрываясь от еды, её голос был глухим и монотонным, — я любила его ещё с первого курса, как увидела. По сравнению с тобой, уродом, он просто... красавчик. Умный, богатый, властный...

Она отломила кусок хлеба и медленно прожевала его.

— Он согласился взять меня в ученицы, если я стану достаточно сильной. Я смогла... смогла пройти ритуалы, раскачать своё ядро...

«Понятно, я тут вот совсем ни при чём» — мелькнула у меня циничная мысль.

— Он сдержал слово. Я стала его ученицей. И его... наложницей. — В её голосе прозвучала странная смесь тоски и болезненной гордости. — Какой же он страстный в постели... И какой у него... большой. Не то что твой стручок, — она бросила на меня быстрый, полный презрения взгляд. — Это даже смешно. У монстра — и нет члена.

Она залилась резким, истеричным смехом, который долго не затихал, превратившись в надсадный кашель.

Ну вот, девочка ищет недостатки. Какая банальность.

— Он меня кормил... такой вкусной манной... — она закрыла глаза, словно вспоминая вкус. — Но мой рост остановился. Я еле-еле дотянула до кандидата... А твоя манна — мерзкая на вкус. Как и твоя сперма.

Её голос снова стал плоским и злым.

— Эта тварь, Лариссэ'... она завидовала моим успехам. Она всем рассказала, как я раскачала ядро... А потом все стали ходить на наказания в эту... живодёрню. И увидели тебя. Урода из катакомб. У кого я насосала кандидата...

Она снова зарыдала, но на этот раз слёзы текли по её лицу молча, смешиваясь с крошками хлеба.

— До Дориана... Дорика... до него дошли эти слухи. Он вспомнил наш поход к сфере и твой смех... и всё понял. Он всё отобрал. Манну, статус, надежду. Он избивал меня каждый день. Заставлял вылизывать ноги и его... задницу. — Она произнесла это шёпотом, полным стыда. — Он больше никогда меня не целовал.

Она подняла голову и посмотрела на мой рот, на торчащие, почерневшие и кривые зубы. Её лицо исказилось новой волной отвращения, и она снова зарыдала, уткнувшись лицом в ладони.

— А вчера... вчера я выгорела. В артефактной мастерской. В моих руках произошёл импульс манны из накопителя... Моё ядро... оно лопнуло. Знаешь, как мне больно было?! Инквизитор приказал приписать меня «трелом». На меня надели этот... — она дёрнула за ошейник, — ...и привели сюда. К тебе.

Нок резко встала, отодвинув тарелку. Не сказав больше ни слова, не предложив мне еды, она прошла в подсобку и плюхнулась на свою кровать, отвернувшись к стене.

Она оставила меня сидеть на столе, голодного, с не прибранной едой в двух шагах. Неблагодарная, сломленная тварь. Ярость, холодная и тихая, подступила к горлу. Опять я с ней слишком мягок, — подумал я, глядя на её сгорбленную спину. В ней слишком много дроу. А с дроу, с их гордыней и истериками, нужно по-другому. Жёстче. Без всякой этой... "жалости". Иначе она сожрёт меня своей ненавистью и страхом, а я останусь голодным и у разбитого корыта. Урок усвоен. В следующий раз будет иначе.

Ночь прошла мучительно. Челюсти ныли тупой, глубокой болью, а к утру из дёсен, с кровавым хрустом, вывалились все до единого гнилые, почерневшие обломки зубов. Я сидел на краю стола, сплёвывая солоноватую кровь в треснувшую миску, когда началась утренняя суета.

Внесли очередного «отчисленного» — бледную, немую девушку с пустым взглядом. Грязь на рабочем столе ещё не убрана, я сижу как дурак с окровавленным ртом,и спущенными штанами, аврораторы застыли в нерешительности, не зная, куда деть тело. Маций, появившийся на пороге, замер в немом бешенстве при виде этого бардака. Его взгляд метнулся к Дориану, который стоял тут же, со своей изящной шкатулкой для инструментов, явно ожидая начала работы.

— Сам справишься? — прошипел Маций, и его голос был опасен, как лезвие. — Или мне показать, как это делается?

Дориан, бледнея от ярости и унижения, молча сунул мне шкатулку в руки. Затем резко развернулся и шагнул в подсобку. Оттуда донёсся крик, шум борьбы, и он выволок за волосы сонную, испуганную Нок.

— Раздеть полностью и подвесить на том крюке! — скомандовал он аврораторам, указывая на массивный крюк для подвешивания туш.

Её мольбы — «Дорик, я же люблю тебя!» — только больше взбесили его. Красивое, атлетичное тело с округлой попкой и широкими бёдрами быстро обнажили и подвесили, заставив вытянуть руки вверх. Дориан снял с пояса короткий, жилистый кнут для наказаний. Без слов, с холодной методичностью, он начал сечь. Свист кожи, хлёсткие удары, врезающиеся в плоть. На её спине и ягодицах мгновенно проступили кровавые полосы. Она кричала сначала от боли и стыда, потом её крики сменились протяжным, животным воем, когда сознание начало отключаться от шока.