— Я тебя не прошу называть Марину сестрой! — я наконец срываюсь на разъяренный рев. — Сейчас тот момент, когда вы все должны заткнуться! Заткнуться и не истерить! Это, мать вашу, так сложно?! — я выдыхаю, пытаясь вернуть себе контроль, и перехожу на спокойный, но оттого еще более опасный тон. — Передай своей мамуле, что мне сейчас нужна рядом женщина, а не капризная пятидесятилетняя девочка! — ярость снова накатывает волной, и я не могу ее сдержать.

— Ах, так ты поэтому какую-то унылую бабищу нанял в няни? — усмехается мой сын. — Чтобы рядом была женщина?

— Я тебе сейчас рот с мылом помою, чтобы ты заткнулся, Андрей, и больше не смел такую ахинею нести! — рявкаю я, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу.

И из глубины коридора тонкий, но полный неподдельной ярости голосок:

— Козел! Отстань от нашего дедули! Ты тут нам не нужен!

— Может, ты рот с мылом помоешь этой мелкой гадине? — шипит Андрей мне.

Я прищуриваюсь.

— Ей три года, Андрей. А тебе — двадцать шесть, — говорю я, и в голосе моем слышна усталое разочарование. — Но ведете вы себя одинаково. Хотя нет… — прищуриваюсь еще сильнее. — Разница есть. Эта «мелкая гадина» хотя бы вареньем меня накормила. А ты меня только дерьмом. Очень вкусно, сынок, спасибо!

17

Я внимательно наблюдаю за тем, как Андрей зло идёт к припаркованной чёрной машине.

Он останавливается у машины — блестящий, агрессивный внедорожник. Будто почувствовав мой взгляд, он резко поднимает голову и оборачивается. Его взгляд, тёмный и колючий, находит окно на втором этаже, за которым замерла я.

На подоконнике сидит сердитая Маша. Она скрестила ручки на груди, надула губки.

Андрей прищуривается, его лицо искажает гримаса брезгливого раздражения.

А Маша? Она придвигается к самому стеклу, упирается в него пухлым носиком, а потом… а потом демонстративно, смачно, высовывает ему язык! Весь её вид кричит: «Вот тебе! Убирайся!»

Андрей в ответ мотнув головой, с силой дёргает ручку пассажирской двери, ныряет внутрь чёрного внедорожника, и тот через секунду с рычащим звуком мотора уносится прочь.

Маша разворачивается ко мне, её синие глаза полыхают торжествующей злостью.

— Какой сынок у дедули противный! — заявляет она.

— Вот Дениска вырастет таким же, — мрачно констатирует Иришка, не отрываясь от цветастой книжки со сказками о принцессах, которую она разглядывает на своей огромной кровати.

— Не буду я таким! — возмущённо охает Дениска.

Он стоит у стены, в своей идеальной синей пижаме, и смотрит на меня в ожидании поддержки.

Его бледное личико напряжено.

Я прищуриваюсь на него, чувствуя, как уголки губ сами тянутся в улыбку.

— Быть противным очень легко, — говорю я, делая вид, что серьёзно размышляю. — И это входит в привычку. Как грызть ногти.

— Я не буду таким! — повторяет Дениска громче и сжимает кулачки. Его костяшки белеют.

— Не будешь, если постараешься, — строго говорю я, но в голосе проскальзывает теплота. — Это сложная работа — быть хорошим.

Я вновь смотрю в окно. Чёрная машина вместе с Андреем уже исчезла за высокими коваными воротами.

Осталась лишь пустая гравийная подъездная аллея, окаймлённая постриженными кустами.

Маша прижимает лоб к прохладному стеклу и выдыхает. От её выдоха на окне образуется мутное, дрожащее облачко.

— Наша мама была хорошей и доброй, — тихо говорит она, и её голосок вдруг теряет всю свою воинственность. — Совсем не такой, как… как этот…

Она хмурится и вновь смотрит на меня. В её огромных глазах, таких синих и глубоких, вспыхивают не детские искры тоски.

— Никогда не говорила про нас плохих слов, — шепчет Маша, и её нижняя губа начинает предательски подрагивать.

Ира и Дениска в комнате затихают. Я чувствую, как по моей спине пробегает холодок. Они сейчас все трое вот-вот разрыдаются.

— Наша мама… — по лицу Машеньки уже катятся слёзы. Одна, вторая. Они оставляют блестящие дорожки на её бархатных щеках. — Она была очень хорошей… а дедуля… — она начинает всхлипывать громче. — Дедуля даже не знал, что она у него есть!

Я торопливо, почти не думая, подхватываю Машу на руки. Её тельце — лёгкое, тёплое — вздрагивает в моих объятиях мелкой, частой дрожью.

Я прижимаю её к себе, крепко-крепко.

Возвращаюсь к огромной кровати, одной рукой удерживая Машу. Другой, свободной, нахожу всхлипывающую Иру. Она уже сидит, поджав ноги, и молча, по-взрослому беззвучно, плачет, уткнувшись в колени. Я притягиваю её к себе, чувствуя, как её плечики тоже судорожно вздрагивают.

Затем мягко, но настойчиво отрываю вторую руку Маши, что повисла у меня на шее мокрой от слёз хваткой, и протягиваю её к молчаливому Дениске.

Он стоит ко мне спиной, отвернувшись к стене. Его спина — прямая, напряжённая. Но я вижу, как он торопливо, украдкой, проводит рукавом пижамы по лицу. Мальчишеские горькие слёзы.

— А ну-ка иди сюда, — командую я, сама с трудом сдерживая ком в горле. Голос звучит хрипло, но мягко.