Да, Марк смеется. До меня долетают обрывки его смеха, и в нем нет надменности или презрения.

Он смеется искренне.

Так искренне и тепло, что с открытым ртом оглядываюсь на распахнутую дверь комнаты.

— Натали, я очень надеюсь, что не пожалею о своем решении, — летит черезе коридор в мою комнату его хриплый голос.

Я тут же вскакиваю и выбегаю из комнату.

— Не пожалеете! — горячо отвечаю я.

Марк останавливается у лестницы, поворачивает ко мне свое насмешливое лицо и вздыхает:

— Смените блузку. Она вся в соплях.

— Да я тебя сам всего обсопливил! — рядом со мной встает грозный Дениска.

Машка оглядывается на брата, хмурится и шепчет:

— Мне тоже надо так сделать, — прищуривается, — об-соп… — она пытается повторить слово, — ли… вить дедулю.

Дедуля торопливо ретируется

— Но это подождет, — серьезно заявляет Ира в дверях, — надо маму найти.

— Но потом, — с угрозой говорит Машуня, — точно об…соп, — задумывается и заканчивает воинствующе, — …ливим дедулю!

— Чтобы жизнь медом не казалась, — мрачно соглашается Дениска.

19

Режу батон. Нож мягко входит в мягкую мякоть, оставляя на доске мелкие крошки.

Запах свежего хлеба — уютный, простой, домашний.

Мои дети когда-то обожали такие простые перекусы — горячие бутерброды с колбасой и сыром.

Я их на несколько секунд отправляла в духовку, пока сыр не начинал пузыриться.

Я думаю, что и внуки Марка оценят. Часто именно простые радости спасают души.

Я сегодня отвела их к маме

Она лежала перед ними в переплетении трубок, проводов.

А ее дети жались ко мне, смотрели в бледное, восковое лицо Марины и дрожали.

Сейчас они втроем сидят в библиотеке, в окружении высоких, до потолка, стеллажей с книгами в темно-коричневых переплетах. Бездумно листают яркие, цветастые детские книжки.

И молчат. Молчат, а что тут скажешь?

Мама жива, но не просыпается. Мама жива, но сама дышать не может. Страшное зрелище для детских глаз и сердец, но все же в этом переплетении трубок и проводов, есть надежда. Хоть какая-то.

— Ага, а вот и ты, — раздается хрипловатый, полный недовольства голос. — Поймала на горячем!

Я вздрагиваю, и нож чуть соскальзывает с батона. На кухню врывается женщина. Высокая, дородная, с пышной грудью, которая гордо подскакивает под строгим серым льнянным платьем.

Ей лет пятьдесят. Лицо круглое, румяное, словно яблочко, поэтому крупных морщин почти не видно, только легкая сеточка у глаз.

Окрашенные в русый цвет волосы собраны на макушке в тугой, идеально гладкий пучок. Поверх платья накинут белоснежный передник, отделанный по краю милыми, кружевными рюшами.

Она щурится на меня маленькими, зоркими глазами и делает властный шаг к столу.

— Только пришла к нам — и сразу же меня подсидеть?!

Я растерянно замираю с ножом над батоном.

Тем временем женщина обходит стол, буквально отпихивает меня плечом от стола, забирает у меня из рук нож властным жестом и сама начинает ловко, с профессиональной скоростью, нарезать оставшийся батон.

Ломтики под ее рукой получаются идеально ровными, будто откалиброванными.

И тут я понимаю.

Это Галина Артуровна, которая отвечает в этой странной, роскошной и такой несчастной семье за завтраки, обеды и ужины.

— Ты — няня, — Галина Артуровна разворачивается ко мне и… тычет в мою сторону кончиком ножа

Я медленно, с опаской отступаю к раковине.

— А я! — она бьет себя ладонью по груди. — Я — повар этого дома!

Она делает новый угрожающий шаг в мою сторону. От нее пахнет ванилью, корицей.

— Я тут отвечаю за кухню, дорогуша. Каждую сковородку, каждую кастрюльку. За каждую крошечку, что падает на этот пол.

— Послушайте, — сглатываю я. Горло пересохло. — Дети сейчас в стрессе, им нужно теплое, простое… Я просто хотела отвлечь их на вкусные бутерброды с колбасой, сыром и горячим какао.

— Ты думаешь, я не справлюсь с бутербродами и какао? — Галина Артуровна отшвыривает нож на стол, и подбоченивается. — Ох, дорогуша, я хозяйке этого дома готовила мерзких фаршированных угрей! И корейский кровяной пудинг! И даже лягушек! — Она прищуривается. — И ты думаешь, я с бутербродами не справлюсь?

— Я не хотела вас обидеть, Галина Артуровна, — медленно проговариваю, будто встретилась не с человеком, а с разъяренной медведицей.

Я не успеваю «ойкнуть», как Галина Артуровна встает ко мне вплотную. Наклоняется и вглядывается в мои глаза и шепчет так, что мурашки бегут по спине:

— Если меня Пелагеюшка не может обидеть, то ты и подавно.

— А Пелагеюшка… в курсе, что она Пелагеюшка? — шепотом, не моргая, спрашиваю я.

— Она — Пелагеюшка, — многозначительно отвечает Глаина Артуровна. — Для меня. Я эту стервозину кормлю уже пятнадцать лет.

— Послушайте… дети ждут…