Но он же мальчишка. Маленький, колючий, гордый мальчишка. Он фыркает, глотает воздух и разворачивается, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Я не… — начинает он, но голос срывается.

А затем, не выдержав, он спешно, неровным, спотыкающимся шагом устремляется к двери детской. За своими мальчишескими, горькими слезами он не замечает, что эта самая тяжёлая дубовая дверь в этот самый момент бесшумно распахивается.

И что в комнату заходит сам угрюмый хозяин этого дома.

Марк Валентинович.

Денис не замечает его и в слезах врезается в эту ледяную глыбу презрения и отстраненности.

18

Марк в тёмном пиджаке и синей, почти черной рубашке.

Лицо — привычная маска сосредоточенного недовольства. Он что-то хотел сказать, но слова застывают у него на губах, когда Дениска врезается в него.

Марк неосознанно реагирует. Его сильная тяжелая рука приподнимается и… приобнимает мальчишку за плечи, чтобы удержать равновесие и его, и своё.

Я вижу, как Дениска под его рукой всем телом вздрагивает, а затем замирает.

И замирает сам Марк Валентинович.

Замирает с растерянными и даже — да, да! — испуганными глазами.

Он сам не ожидал, что словит в свои объятия ревущего мальчишку. Он обнимает его так, будто в руках у него внезапно оказался хрустальный ребенок, который вот-вот рассыпется на осколки.

— Наша мама была такой хорошей! — ревёт Машенька, уткнувшись мокрым лицом мне в шею. — О-о-очень хорошей!

— Хорошей, — хрипло вторит ей Ира, прижимаясь ко мне крепко-крепко.

И тут раздаётся голос Дениски. Хриплый, сиплый от слёз, но чёткий.

— Дедушка… — он не вырывается из неловких объятий, а поднимает заплаканное, раскрасневшееся лицо. Смотрит прямо в холодные глаза Марка. — Дедушка, почему ты бросил нашу маму?

Он выдыхает этот вопрос на грани шёпота.

— Мы про тебя совсем ничего не знали… И у нашей бабушки другой дедушка… не ты!

Марк Валентинович медленно убирает руку со спины Дениски. Его лицо каменеет.

Но в глазах, в самых их глубинах, мелькает что-то сложное, стремительное, болезненное. Он вытаскивает из нагрудного кармана пиджака белоснежный, отглаженный платок. Протягивает его Дениске.

— Я жил себе спокойно и знать не знал о вашей маме, — его голос звучит холодно и отстранённо. Он прищуривается на Дениску. — И если бы ваша бабушка на старости лет не решила бы язык свой распустить, то я бы и дальше ничего не знал. Ни о вашей маме, ни о вас. И дальше бы жил спокойно. Никто бы мне сейчас нервы не мотал.

— Ты плохой! — вдруг рявкает Денис. Он отталкивает Марка с такой силой, что тот делает шаг назад. — Нет, не буду таким как ты!

Он отступает и юркает под мою свободную руку, которая всё ещё тянется в его сторону. Напряжённый, злой, весь сжавшийся.. Глухо всхлипывает.

— Так у них все же есть бабушка? — шепотом, осторожно спрашиваю я, ловя взгляд Марка. — Может, детям стоит сейчас быть с ней… с родной семьёй…

— Теперь я решаю, где кому и с кем быть, — угрюмо, как гром, заявляет Марк Валентинович. Он складывает неиспользованный платок обратно в карман, движение резкое, нервное. — Они мои внуки. И будут жить со мной.

— А мы не хотим! — взвизгивает Иришка. Её глаза, полные слёз, горят настоящим бунтом. — Мы сбежим! — Она отшатывается от меня и ищет поддержки, соучастия. — Сбежим же? Ты найдешь нашу бабулю с… дедулей… — она жуёт губы, вытирает тычком ладони мокрые щёки и поясняет, — с другим дедулей. Не с этим.

— А этого посадим, — яростно, с горячим дыханием, шепчет мне в подмышку Маша, крепко вцепившись в мою блузку. — Я уже знаю, что воровать детей плохо и нельзя. А он нас украл.

Я смотрю на Марка Валентиновича. Он стоит в дверях. Весь прямой, неуклюжий и совершенно беспомощный перед этим шквалом детских эмоций.

На его идеальном пиджаке, чуть ниже нагрудного кармана, остались пятна от слез Дениски.

— Марк Валентинович, — вздыхаю я, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной, — что же вы творите?

Он не отвечает. Он просто смотрит на троих заплаканных детей, которые сгрудились вокруг меня, как цыплята. В его взгляде, помимо привычной угрюмости, впервые появляется что-то похожее на растерянную теплоту.

Или мне показалось?

Потому что он опять мрачен и зол.

— Ваша мать жива, — отрезает он и выходит из комнаты, одернув полы пиджака.

Я его прибью. Честное слово. Придушу. Это же надо быть таким… таким глупым, неуклюжим бегемотом!

Не так, совсем не так надо говорить о живой маме в коме! Надо же подгадать момент…

Бегемот он и есть бегемот.

Рыдания детей резко затихают. Все трое отстраняются от меня и не мигая смотрят на меня.

— Мама… — сипит Ира, — не умерла? Он нас опять обманул?

Маша сползает с моих колен, вытирает слезы, шумно втягивает и воинствующе втягивает сопельки и кидается прочь из комнаты.

— Где наша мама?! — орет она в коридоре. — Я тебя сейчас побью, дедуля! Ты меня достал!

И дедуля смеется.