— Что-то я тебе не говорил, что ты дурью маешься, когда рыдала в моем кабинете и умоляла спасти твоего папулю от коллекторов! От тех людей, с которыми вообще лучше не иметь дел! Что-то я не называл идиоткой твою сестру, на реабилитацию которой я потратил сотни тысяч, лишь бы вытащить ее из запоев! А потом что-то никто не называл меня дураком, когда я помог ее мужу открыть бизнес, а потом опять же закрывал его кредиты!

Голос мой растет, становится громче. Я почти не узнаю его. Люстра над головой, кажется, начинает тихо звенеть от резонанса.

— Что-то я не был самодуром, когда оплачивал учебу твоего брата, а потом — учебу его детей! Нет! Я всю твою семью вытащил из глубокой жопы, в которую они сами себя загнали! — Я почти ору. — А теперь, когда мне нужна твоя помощь, когда нужно просто твое доброе слово и твоя рука... твоя хотя бы улыбка... ты называешь меня самодуром?

В гостиной повисает тяжелая тишина. Мать перестала перебирать жемчуг и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Пелагея медленно ставит чашку на столик. Звон фарфора звучит как выстрел.

— Ну, это была моя родная семья, — говорит она, и каждое слово падает, как камень. — А Марина мне кто?

— А Марина — моя дочь! — наклоняюсь я к ней еще ближе. — Нравится тебе это или нет! И эти дети — мои внуки! Нравится тебе это или нет! Вот так у нас случилось в жизни! И я больше перед тобой унижаться, Пелагея, не буду!

Я выпрямляюсь. Дышу тяжело:

— Ты сейчас вернешься. В наш дом.

И для меня это не просьба и не приказ. Для меня это крик о помощи. Последний. Я знаю — глупо, иррационально, но если сейчас Пелагея проявит хоть каплю мягкости, хоть искру женской поддержки... то я смогу выдержать это все.

— Ты сейчас пойдешь со мной?

21

Если Пелагея сейчас мягко улыбнется и скажет «хорошо, Марк, я с тобой»... то от этого чуда даже Марина очнется.

Вот такая детская, дурацкая надежда живет во мне.

— Нет. Не пойду, — говорит Пелагея четко. И прищуривается.

Я вижу — она почувствовала надо мной власть. Раз я приперся сюда, раз я кричу и уговариваю — значит, она выигрывает. Значит, она может диктовать условия. Она думает, что разговоры о разводе, которые ведет наш сын, меня напугали.

— И на моей стороне, — тихо добавляет она, — наши сыновья. И даже... твои родители.

— Ну, мои родители всегда были на твоей стороне, Пелагея, — горько усмехаюсь я. — тебя понял, — медленно киваю я, не отрывая взгляда от ее холодных, прекрасных, ненавистных глаз. — Я запомнил твои слова. И, Пелагея... сейчас был именно тот момент, когда ты за все эти годы... сильнее всего была мне нужна. Как жена.

Вот сейчас, на долю секунды, в ее глазах мелькает что-то. Искра сомнения? Но тут же гаснет, и вновь в моей жене горит женское высокомерие и обида.

Пелагея фыркает — коротко, презрительно — и отворачивается к окну, демонстративно показывая мне свой идеальный профиль.

Всё. Это всё.

Я распрямляюсь. В висках стучит. Всё тело напряжено до дрожи, я с трудом сдерживаю дикое желание крушить всё вокруг.

Похоже, моя жена — из тех женщин, что привыкли только брать. Требовать. Никогда — отдавать. Никогда — идти на уступки.

И вот к чему привел мой выбор. Тот, что я сделал больше тридцати лет назад, очарованный ее красотой и царственным обоянием. К горькому, тошнотворному разочарованию.

--- Пелагеюшка, — слышу я сзади шёпот матери, — ну сейчас ты немножко... перегнула.

Не оборачиваясь, я тяжелыми шагами выхожу из гостиной в просторный, выложенный черным мрамором холл.

Останавливаюсь у подножия широкой лестницы, хватаясь рукой за холодную, резную балясину. Дышу. Просто дышу, пытаясь загнать обратно эту черноту, это бешенство.

И слышу сверху шаги. Медленные, неспешные. Поднимаю голову.

На середине лестницы замирает мой брат. Михаил. Он стоит, заложив руки в карманы брюк из темно-серой шерсти.

Видимо, приезжал к отцу.

— Ооо, кого я вижу, — растягивает он. — Какая неожиданность, Марк. Хотя… Нет. Мы тут все знали, что ты прибежишь за Пелагеей.

Он спускается еще на пару ступеней. От него пахнет доносятся парфюм с нотками табака и цитрусов.

— И наш отец очень тобой недоволен, — скалится он. Улыбка становится уже не просто насмешливой, а ожесточенной, злой. — А то он обычно мной недоволен, но мы теперь с тобой в одной корзине.

— Миша, я тебе сейчас в рожу дам, — тихо, почти беззвучно клокочет у меня в груди.

Я не спускаю с него глаз. Мы с братом делили одну утробу, и мама говорила, что мы драки устраивали даже в ее животе.

— Вспомним старые добрые времена? — Он спускается вровень со мной и прищуривается. Глаза — такие же, как у отца, хищные и жадные. — Слушай, а может, теперь папа исключит тебя из завещания, как думаешь? И оставит только твоих сыновей? Это бы многое объяснило, почему они сейчас так... возмущены. И так активно раскачивают лодку перед нашим папулей.

Я смотрю на него.