Сейчас же они — неуправляемые вихри тоски и протеста. И мне нужен человек, который сможет обуздать их энергию, унять их печаль и страх. И увы, с этим сейчас справится только Наташа.

Потом, потом я обязательно от неё избавлюсь. Вышвырну из моего дома и забуду, что здесь когда-то топала такая глупая, наглая, беспардонно любопытная женщина.

— Натали, — повторяю я её имя, вкладывая в него всю накопившуюся ярость. — Оставьте нас.

Она вздыхает, так глубоко, будто её грудь вот-вот лопнет. Косится на меня. И шепчет, так тихо, что я почти читаю это по губам:

— Я даже сейчас повозмущаться на вас не могу... За то, что вы такой... сердитый бурундучок.

Воздух застывает. Я чувствую, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая кожу.

— Как вы меня назвали? — опешив, растерянно спрашиваю я.

И на несколько секунд я даже, кажется, забываю мое имя.

Марк Валентинович Градов, человек, перед которым трепещут советы директоров, которого тихо ненавидят и боятся в собственной семье... сердитый бурундучок.

И вот тут, кажется, сама Наташа понимает, что ляпнула лишнего. Её глаза становятся круглыми. Она прижимает пальцы к губам и медленно, очень медленно, бочком проскальзывает к входной двери.

А после — торопливо выскакивает в ночь, прихватив с собой запах.

Я оглядываюсь и, наверное, около минуты ошарашенно смотрю на дверь. Ни одна женщина за всю мою пятидесятилетнюю жизнь не смела называть меня бурундуком.

Ни одна. Даже в детстве девочки, боязливо шарахавшиеся от моего угрюмого вида, никогда не использовали это слово. Я был «страшным», «злым», «букой». Но «бурундучок»…

Боже, дай мне сил. Вдох-выдох.

Буду верить, что я пройду это испытание и Наташа останется живой.

— Марк Валентинович, — Валентина напоминает о своём существовании тихим, безжизненным голосом.

Я перевожу на неё взгляд. Она хмурится, её длинное, надменное лицо искажается лёгким осуждением.

— Ваша жена... — она делает паузу. Затем медленно выдыхает, — приходила навестить Марину. Просила оставить её наедине с дочерью. Я отказалась.

Я молчу, чувствуя, как по спине бежит холодок. Пелагея была здесь. Вряд ли для того, чтобы пожелать спокойной ночи и поцеловать в лобик.

Так бы поступила Наташа, но не Пелагея.

— А после, — продолжает Валентина, глядя на меня своими стеклянными глазами, — когда она поняла, что я не оставлю Марину, она сделала мне предложение.

— Какое? — мрачно спрашиваю я, чуя, что моя жена в своей истерике могла пойти на многое.

Очень на многое.

Но ей придется принять мои условия.

Она должна принять то, что я серьезно задолжал Марине. Да, я сам этому не рад, но я ее — отец.

Она — моя кровь и плоть.

Я это принял, а, значит, должна принять и моя жена. Таковы мои правила жизни и нашего с Пелагеей брака.

Валентина с осуждением прищуривается.

— Она попросила меня помочь вашей дочери... уйти. — Длинная пауза. — Попросила отпустить её.

12

Тихонько, на цыпочках, прокрадываюсь на кухню. Семь часов утра, огромный дом погружен в сонную, теплую тишину.

Перед тем как спуститься, заглянула в детские — мои новые подопечные спят, разметавшись в своих огромных кроватях.

Увидев эти сладкие, беззащитные мордашки, поняла: хочу их сегодня порадовать. Решено — будут румяные, аппетитные оладушки.

Открываю тяжелую дубовую дверь и замираю на пороге.

У огромного окна, за которым уже рассвело, стоит Марк Валентинович. Спиной ко мне.

И он… в халате.

Мягком, темно-синем, из дорогой махры. Из-под его полы торчат штанины черной шелковой пижамы, а ниже… Боже правый.

Босые ступни! Это кажется таким интимным, таким по-домашнему уязвимым, что сразу рушит образ сурового властелина вселенной.

Это слишком мило для мужика со сквернейшим характером.

В руке у Марка — большая фарфоровая чашка. В воздухе витает густой, насыщенный, бодрящий аромат свежесваренного кофе. Пахнет невероятно уютно.

Решаю тихо ретироваться, дать хозяину дома насладиться утренним уединением. Подаюсь назад, но Марк резко оборачивается.

И я замираю.

С утра его взгляд еще злее и недовольнее, чем обычно. Темные глаза сканируют меня с ног до головы, а после прищуриваются.

— Доброе утро, — выдавливаю я, пытаясь очаровательно улыбнуться, но сама чувствую, что улыбка выходит кривой и натянутой.

Чтобы скрыть смущение и легкую панику, вскидываю подбородок и заставляю себя зайти на кухню решительно, будто так и надо. Под его безмолвным, тяжелым взглядом закрываю за собой дверь и деловито плыву к холодильнику — огромному, двухстворчатому, матово-стальному чуду техники.

— Завтрак — раздается за моей спиной его низкий, с утра еще хриплый голос. — накроет его Галина Артуровна в девять. Виктор вас не предупредил?

— Не знаю я никакую Галину Артуровну, — бодро отвечаю я, открывая тяжелую дверцу.