— Вот и иди к детям! — командует Галина Артуровна, вскинув свою мощную руку в сторону двери. Хмурится. — А я займусь бутербродами и какао. Ты меня поняла? Тут у каждого своя работа. Ты — нянькай, я — готовь.

— Надеюсь, наша няня к тебе прислушается, — раздается ленивый, высокомерный голос.

Вальяжно, как хозяин вселенной, на кухню заходит Виктор. Он поправляет узел своего идеального галстука и неторопливо движется к кофемашине — блестящему хромированному монстру, стоящему по левую сторону от холодильника, ближе к окну.

Деловито заглядывает в шкафчик, выхватывает оттуда тонкую белую фарфоровую чашку и блюдце.

— И, похоже, она здесь с нами надолго, — добавляет он, ставя чашку под носик машины. Оглядывается на меня. — Неужели Пелагеюшка не зря ночью заревновала Марка?

Галина Артуровна достает из холодильника огромный кусок сыра и удивленно оборачивается на меня. Окидывает меня оценивающим взглядом. Недоверчиво скидывает бровь и переводит взгляд на Виктора.

— Да ну, что за глупости! Я бы поняла, если бы тут была молодая, грудастая, длинноногая… — Она качает головой. — Нет. Богатые мужики на таких, как Наташка, не смотрят. Потасканых жизнью.

— Ну, тем не менее, — Виктор включает кофемашину, и тонких губах играет едва заметная усмешка. — Пелагеюшка явно увидела в нашей потасканной Наташе… соперницу. Я тоже удивился.

— Да на вашего Марка посмотрит только баба без мозгов, — возмущенно охаю я, — я может, конечно, потасканная жизнью, но мозги имеются. Жизнь заставила их все же заиметь.

— Мозги такое дело, Наташа, — Галина хмыкает, — имеют свойство теряться.

20

Марк

Пелагея сидит на белой парчовой софе. Ее поза идеальна, выверена: спина прямая, колени сведены, тонкие пальцы с безупречным маникюром обхватывают фарфоровую чашку с травяным чаем.

Она опять нашла приют и зашиту у моих престарелых родителей.

Моя мать, приземистая, важная женщина в строгом шерстяном платье цвета пыльной розы, копается в резной деревянной шкатулке у себя на коленях.

Серебряные нити жемчуга переливаются в ее пальцах. Она даже не смотрит на меня по-настоящему, лишь бросает короткие, неодобрительные взгляды из-под нависших век.

Я чувствую себя мальчишкой, которого вызвали на ковер. Но я сам приехал. Приехал за моей женой.

— Пелагея, — сдержанно говорю я, заставляя свой голос звучать ровно, без дрожи. — Мне очень не нравится то, что разговоры про развод поднимает наш сын.

Я стараюсь смотреть на мою жену уверенно и спокойно. Я понимаю, что сейчас нельзя быть слабым для Пелагеи.

— И ты, как моя жена, с которой мы прожили очень много лет и прошли через многое, должна быть рядом со мной.

Конечно, я раздражён и зол.

Мне дико не нравится то, что моя жена решила и моих родителей втянуть в наши разногласия.

Она, в принципе, всегда так поступала в ссорах, но раньше это казалось милой женской слабостью. Лет до тридцати.

Сейчас же ей пятьдесят, и эта детская выходка — сбежать и залечь на дно в особняке моих родителей — выглядит невероятно глупо для её возраста.

Но я себе напоминаю: она — моя жена, и сейчас мне отчаянно важно, чтобы Пелагея была рядом.

Чтобы она меня поддержала. Чтобы она была той женщиной, которая может сейчас меня... согреть. Хотя бы словом.

— Я тебе сказала, при каких условиях я вернусь домой? — Пелагея капризно вскидывает подбородок и отворачивается, делая маленький, театральный глоток чая.

— Твоя жена имеет полное право злиться, — говорит моя мать, не отрывая глаз от жемчуга.

Я делаю медленный вдох. Выдыхаю.

Поднимаю взгляд к потолку с лепниной и хрустальной люстрой. Вспоминаю какие-то обрывки из книг по психологии.

Надо… Говорить о чувствах. Быть честным. Дать откровенность. Только тогда можно прийти к компромиссу.

Чушь собачья, но я пытаюсь.

— Пелагея, — повторяю я имя жены. Ее глаза — серые, холодные. — Ты сейчас мне очень нужна.

Голос, черт возьми, дал легкую трещину на последнем слове. Я сжимаю челюсти.

— Мне тяжело. Я сейчас стараюсь поступить... по чести.

И это все, что я могу выдавить из себя. Больше слов нет. Есть только ком горечи и усталости где-то под грудью.

— Ты сейчас занимаешься самодурством, Марк, а не поступаешь по чести, как ты выразился, — шипит она.

Что-то внутри меня обрывается. Я ищу в ее лице, в глазах — хоть искру тепла, хоть намек на сочувствие, на соучастие. Нахожу лишь холодную злость и раздражение. И я взрываюсь.

— Самодурство, — повторяю я ее слово, делая несколько резких шагов к софе. — Вот как? Что-то я не говорил, что твой отец — самодур, когда просрал все свои деньги и в сомнительных сделках! Когда мне пришлось покрывать его долги, выкупать его недвижимость и машины, которые он потерял как последний лох!

Я нависаю над ней. Она откидывается на спинку, но взгляд не опускает.