Маша набирает полной грудью воздух. Марк отвлекается от книги, поднимает на нас взгляд и прищуривается. Маша громко, с присвистом, выпускает из себя воздух.

— Доб-рое ут-ро, де-ду-ля! — выпаливает она одним духом.

Марк прищуривается еще сильнее, отчего морщина на переносице становится похожа на глубокую трещину.

— Как спа-лось, де-ду-ля? — тянет Ира.

— Отвратительно, — отрубает дедуля и вновь утыкается взглядом в книгу, демонстративно перелистывая страницу.

Дениска, который бесшумно крался за нашей процессией, позади нас громко хмыкает.

Уязвленные, девочки вскидывают ко мне обиженные личики. У Иры губы уже подрагивают, а глаза Маши наполняются влажным блеском слез.

Честное слово, так бы и стукнула этого «сердитого бурундучка-бегемота» по голове тяжелой фарфоровой чашкой! Но, увы, мне придется действовать иначе.

Поэтому я подмигиваю девочкам, которые готовы от обиды расплакаться, и бесстрашно заявляю:

— Ну, сладко и беззаботно спят обычно только хорошие девочки и мальчики, а от сердитых и злых сон бежит прочь.

— Но Дениска вот хорошо спал, — возражает Ира.

— Дениска просто притворяется злым мальчиком, — шепотом отвечаю.

Подхожу к кофейному столику, ставлю чашку с ароматным кофе ближе к подлокотнику кресла Марка.

За мной семенят Ира и Маша. Они синхронно, с важным видом, расставляют розетку с вареньем и тарелку с оладушками, а затем встают по обе стороны от меня.

Они шмыгают носами и неотрывно, с немым упреком, смотрят на Марка, который снова перелистывает страницу и делает вид, что нас не существует.

— И что мы еще учили? — наклоняюсь я к Маше, которая в волнении кусает губы.

Маша взволнованно и смущенно трет нос и шепчет:

— При-приятного аппетита, де-ду-ля.

Я ласково касаюсь ладонью ее мягкого затылка.

И тут Ира, желая перещеголять младшую сестру, неожиданно заявляет властным голоском:

— Кушай, не обляпайся, дедуля!

14

Я сижу на широком диване цвета сливочнй карамели.В воздухе в гостиной витают сладкие ароматы варнеья, ванильных оладьев и кофе.

Очень уютный запах.

Между моих ног, на теплом ковре, устроилась Ирочка. Она сидит, насупившись, ее спинка — идеально прямая.

Я старательно разделяю ее густые пшеничные волосы и начинаю заплетать косу. Они шелковистые и послушные в пальцах, пахнут детским шампунем с запахом зеленого яблока.

— Сиди ровно, солнышко, — тихо напеваю я, заплетая тугую французскую косичку у самого виска.

Рядом, привалившись теплым плечом к моему колену, пристроилась Машунька. Она не отрывает огромных, васильковых глаз от дедули. Ее взгляд — смесь детского страха, обожания и жгучего любопытства.

На самом видном месте, на подлокотнике дивана, с неестесственно прямой спиной устроился Дениска.

Он играет роль серьезного и сурового взрослого: скрестил руки на груди, поджал губы и тоже смотрит на Марка.

Ему тоже дико интересно, дрогнет ли его грозный дедуля перед оладьями глупой няни.

В общем, все трое следят за каждым движением, каждым выражением на лице Марка Валентиновича.

А я? Я заплетаю косички и тоже изредка поглядываю на Марка украдкой, в ожидании.

Жду того момента, когда он все же решительно подхватит вилкой румяный оладушек и властно съест его, но он медлит. Сердито хмурится на нашу маленькую банду.

— Вы так и будете здесь сидеть? И наблюдать? — наконец, раздается его голос, низкий и насквозь пропитанный раздражением.

— Вы меня нервируете, — говорит он и хмурится еще сильнее, отчего морщина на переносице становится похожа на глубокую трещину в граните.

Наверное, сейчас мы все должны испугаться его злющего взгляда, вздрогнуть и сбежать.

Но он не на тех напал.

Я как раз закрепляю последний виток косы Ирочки резинкой с маленьким розовым бантиком. Дело сделано.

Ира приглаживает ладошками волосы, проверяя, насколько аккуратно и туго я заплела, а затем деловито, с видом полководца, поднимается с ковра на ноги. Она встает, скрещивает ручки на груди и так же сердито, как дедуля. Смотрит в упор на него и заявляет:

— Мы можем и не смотреть.

Марк Валентинович издает звук, средний между цыканьем и усмешкой.

— Какая замечательная идея, — парирует он. — Займитесь какими-нибудь своими детскими делами.

— Мы можем… — Ира делает театральную паузу, полную угрозы, и ее глаза сужаются. — Мы можем накормить тебя, дедуля.

Она оглядывается на затихшую Машуню. Та ловит ее взгляд, и ее личико озаряется восторгом. Глаза распахиваются широко-широко, и она шепчет, полная решимости:

— Можем!

И тут же резво вскакивает на ноги.

Не зря говорят, что кровь — не водица. Сейчас я понимаю эту старую поговорку: в груди девочек вспыхнул один и тот же огонек детского, но уже такого взрослого упрямства.

Да, они его внучки. Они его кровь. Тут и никакой генетической экспертизы не надо.