Прохладная волна воздуха бьет в лицо. Внутри царит идеальный, стерильный порядок. Подхватываю с полки на дверце четыре белоснежных яйца, прижимаю их к груди одной рукой, а второй тянусь за бутылкой молока.

— У меня сегодня план — приготовить для ваших внуков оладушки, — оглядываюсь на него и на этот раз улыбаюсь по-настоящему, широко и тепло. — Настоящие, домашние.

Все той же деловой походкой продвигаюсь к массивному кухонному острову из темного дерева. Аккуратно раскладываю яйца на мягком полотенце, ставлю молоко.

— Вы не подскажете, где тут у вас мука живет? — интересуюсь, осматривая бесконечный ряд глянцевых фасадов.

— Вы можете сделать заказ Галине Артуровне, и она приготовит оладьи сама, — его тон не терпит возражений.

— Нет! — Решительно разворачиваюсь к нему и скрещиваю руки на груди. — Я тут няня. И я отныне буду готовить завтрак для ваших внуков. А оладушки… — добавляю с вызовом, — у меня получаются самые вкусные.

Марк тем временем делает медленный, шумный глоток кофе, не спуская с меня своего пронизывающего взгляда.

Я понимаю, что он и сам понятия не имеет, где тут мука. Со вздохом начинаю собственную операцию «Поиск муки», открывая один белый шкафчик за другим. Внутри — идеальная чистота и порядок.

— Вы слишком самоуверенны, когда заявляете, что готовите самые вкусные оладушки, — бросает Мар.

Ага, вот он, шкафчик с бакалеей! Третий от окна. Подхватываю нераспечатанный пакет с пшеничной мукой и с триумфом возвращаюсь к острову, останавливаясь прямо напротив Марка.

— Спорим? — бесстрашно улыбаюсь я, а сама внутри вся сжимаюсь от тревожного ожидания, что хозяин сейчас взорвется. — Так уж и быть, я и вам приготовлю оладушки.

— Премии за оладушки не ждите, — Марк Валентинович делает последний глоток и с глухим стуком отставляет пустую чашку на столешницу.

Затем он решительно разворачивается и широким шагом направляется к выходу. Весь такой мрачный, угрюмый и злой в своем роскошном халате… Но его босые ноги портят весь грозный образ, потому что они забавно, по-домашнему шлепают по холодному белому кафелю. Шлеп, шлеп, шлеп.

Я закусываю губы, чтобы не засмеяться. делаю выдох.

— Если вам понравятся мои оладушки, — с вызовом кидаю я ему в спину, — это вы мне скажете: «Спасибо, Наталья, было вкусно».

Что же. Будем воспитывать и седого мальчика.

“Седой мальчик” останавливается у двери и оглядывается через плечо. В его глазах вспыхивает знакомый холодный огонек предостережения.

— А если не понравятся, — его голос глухой, — то я с полным правом назову тебя криворукой идиоткой.

13

— Так, — протягиваю я белую фарфоровую тарелку со стопкой румяных, еще теплых оладушковю. — Ирочка, ты понесёшь дедушке оладьи.

Ира берет тарелку и ее серьезное личико озаряется важностью миссии.

Рядом с ней нетерпеливо, с ноги на ногу переминается Маша. Ее огромные голубые глаза с надеждой смотрят на меня — она тоже ждёт задания.

Шёпотом и с наигранным благоговением я вручаю в её пухленькие ручки маленькую розетку с малиновым вареньем.

— А ты, — таинственно шепчу я, подмигивая. — Понесёшь самое важное. Варенье!

Маша расплывается в сияющей улыбке, а затем гордо приподнимает подбородок и самодовольно косится на старшую сестру, которая в ответ тяжело, по-взрослому, вздыхает.

— А я в этом не участвую, — сердито и высокомерно заявляет Дениска.

Он отправляет в рот последний, самый большой кусочек своего оладушка и, не прожевав как следует, несколькими крупными глотками запивает его апельсиновым соком.

— Дедушка не любит оладьи, — Он смачно облизывает вилку и со стуком откладывает ее на стол. Затем смотрит на меня уничижительно, точная копия своего деда в миниатюре. — Как и я.

— Так не любишь, что всю свою порцию съел? — хмыкаю я и подхватываю с подноса блюдце с дымящейся чашкой черного кофе.

— А у меня не было выбора, я на завтрак люблю сосиски и яичницу, — говорит он с вызовом.

— Какие мы важные, — фыркаю я и медленно, как королева, шагаю к дверям столовой. Командую: — Так, девочки, за мной!

Я уверена, что вид девочек в их милых розовых пижамках с единорогами и с таким вкусным подношением в руках растрогает даже ледяную глыбу.

Такой у меня план — потихоньку вызывать в суровом Марке Валентиновиче искры умиления.

Конечно, сначала они будут незаметные для него самого, но они будут накапливаться в его душе, а затем, через время, в его груди вспыхнет любовь к его очаровательным внукам.

Я заставлю его любить внуков. Он еще не понял, но он крупно влип. Потом со слезами будет обнимать девочек и Дениску. Рыдать будет, от умиления и любви.

Мы медленно, торжественным шествием, выходим в гостиную. Марк Валентинович опять сидит в своем кресле у окна и опять с ленивым интересом читает книгу.

Он уже не в халате и пижамных штанах. Он снова облачен в свои “деловые доспехи”: темные брюки, белую рубашку и туфли, начищенные до блеска.

— Так, девочки, — шепчу я, — как мы с вами учили?