Вместе со мной так же бесшумно к дверям пятится и Виктор. Мы синхронизировались, как два напуганных таракана.

Шаг за шагом, шаг за шагом… и вот Виктор уже тихо прикрывает за нами тяжелую дверь, а я, сорвавшись с места, на цыпочках бегу к лестнице.

Но Виктор нагоняет меня, хватает за запястье и резко разворачивает к себе. Его лицо в полумраке холла искажено гримасой бешенства.

— Вот откуда вы такая взялась, а? — рычит он.

— А вы что-то сегодня слишком много и часто трогаете меня, — я вырываю руку и отступаю, поднимаясь на первую ступеньку лестницы. Спиной чувствую холодный отполированный мрамор перил. — Ещё и дышите так близко. То в ухо, то в лицо, — хмурюсь я.— Что вы себе позволяете? Где ваши приличия?

И тут же замираю, потому что чувствую на себе чей-то взгляд.

Наверху лестницы, в печальном полумраке замерла Ира.

На ней милая розовая пижама с единорогами, а её густые пшеничные волосы распущены и водопадом спускаются на плечи.

— Вы пришли… — она делает паузу и неуверенно, но с детской, трогательной надеждой добавляет, — няня…

— Да, Ирочка, — выдыхаю я, и ласково улыбаюсь. — Я пришла. И меня никто не выгонит. Я не позволю.

— Какая самоуверенность, — Виктор кривит лицо.

— Вместо того, чтобы фыркать тут и дышать мне в уши и лицо, — я поправляю блузку, — приготовьте детям три стакана теплого молока. Будьте добры, Виктор.

— Я вам не слуга…

— Тогда я вас прошу, как друга, — тихо заявляю, — давайте дружить, Виктор?

9

Комната Дениски не похожа на детскую мальчика.

Я замираю у приоткрытой двери, за которой царит тишина.

Свет из-за нее льется тусклый, приглушенный. На тумбочке у кровати горит маленькая лампа под строгим абажуром, отбрасывая на стену неровный круг света.

Я прислушиваюсь. Ни единого звука. Затем, затаив дыхание, заглядываю внутрь.

Очень сдержанные, холодные тона — серый, темно-синий, бежевый. Идеальный, стерильный порядок.

Кровать застелена так, что хоть линейку прикладывай, на письменном столе лежат одинокие учебники, выстроенные в линию.

Ни машинок, ни плакатов с супергероями, ни даже рисунка на стене. Полная аскеза. Без лишнего «шума для глаз», как говорят дизайнеры.

Дениска не спит.

Он сидит на кровати, поджав по-турецки ноги в строгих синих пижамных брючках и такой же рубашке. На его коленях лежит толстая книга, а на лице — сосредоточенная, взрослая гримаса. Он медленно с тихим шуршанием перелистывает страницу.

— Уходи, — говорит он, не отрывая глаз от текста и хмурясь, будто я помешала ему решать сложнейшую математическую задачу.

Я перехватываю стакан теплого молока другой рукой и бессовестно захожу в комнату.

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

— Твои сестры уже каждая выслушала по сказке, выпили по стакану молока и теперь сладко спят. — Я делаю паузу, чтобы усилить эффект, и добавляю уже прямо у его кровати: — Сейчас твоя очередь.

Дениска, совсем как его дедушка, сердито и раздражённо захлопывает книгу.

— Мне не нужны сказки и молоко! — возмущенно смотрит на меня его бледное, серьезное личико. — Сказки — и молоко — для маленьких детей. А я не маленький, — строго заявляет он, и в его голосе те самые, узнаваемые нотки властности, которые я слышала от Марка Валентиновича.

Ну, я тётка упрямая. Поэтому я подхожу вплотную к кровати, ставлю стакан с теплым молоком на тумбочку и сажусь на самый край матраца.

Я заглядываю в сердитое лицо и тянусь к книге, которую Дениска читал.

Он не позволяет мне её взять. Резким движением он подхватывае её и прячет под подушку, но я успеваю заметить на обложке нарисованного рыцаря на красивом белом коне.

Название я не успела увидеть, но я все равно понимаю — Дениска читал какую-то сказку.

Вот же маленький притворщик!

— Ты такая непослушная! — обиженно говорит Денис и зло щурится на меня, складывая ручки на груди.

Вылитый дед.

— Я просто очень люблю рассказывать сказки, — признаюсь я. — И потому что мне очень… мне очень хотелось рассказать тебе сказку про сердитого, злого и очень, очень колючего ёжика.

Я прищуриваюсь на Дениску. Он затихает на «про очень колючего ёжика».

— Но у этого ёжика было очень мягкое, пушистое и нежное пузико, — продолжаю я заговорщицки, — которое он никому, никому не показывал.

— Фу, какая глупая сказка, — фыркает Дениска, но его глаза уже не такие сердитые. В них промелькнула искорка любопытства.

— А ты бы какую тогда сказку рассказал?

— Я бы рассказал, что этот ёжик был смелым воином! — глаза Дениски вспыхивают вызовом. — И он отправился в великое путешествие к сильному волшебнику, чтобы попросить…

Он резко замолкает. В его глазах на секунду загорается уже не вызов, а страх, дикая печаль, тоска. Такая глубокая, что я вся обмираю.