Воздух гудит и вибрирует от монотонного гудения и попискивания медицинских мониторов. На их экранах прыгают зелёные и красные линии.

Из открытого рта торчит трубка.

Я не вижу, чтобы её грудь поднималась и опускалась.

Вместо неё справа от кровати стоит один из аппаратов — большой, белый, бездушный.

Он медленно, с мерзким шипящим звуком, раскрывается и закрывается, нагнетая в трубку, которая вставлена ей в рот, воздух.

Искусственная вентиляция лёгких.

В полумраке комнаты, пахнущей антисептиком, я делаю шаг к кровати и хватаюсь за холодное металлическое изножье. Мне кажется, что я сейчас рухну в обморок.

Я оглядываюсь на Марка Валентиновича. Он стоит в метре от кровати, неподвижный, как скала.

Его мощные руки скрещены на груди, а лицо не выражает ровным счётом ничего. Он смотрит на Марину не как на дочь, не как на родного человека, а как на дорогостоящую проблему.

В его глазах нет ни любви, ни печали, ни тоски, ни сожаления. Даже злости нет. Пустота. Ледяная, вселенская пустота.

Держит он её не в больнице, а здесь, в гостевом домике, западнее особняка, за берёзовой рощицей, что я вижу из окна моей комнаты. .

— Ей место в больнице, — тихо вырывается у меня, голос мой звучит хрипло и чужим.

Марк Валентинович переводит на меня свой бесстрастный взгляд, коротко хмыкает и сухо, отрывисто бросает:

— В больнице сказали, что никаких шансов нет. И что без разницы, где она будет лежать овощем: у них или здесь.

От этого цинизма у меня перехватывает дыхание.

В этот момент дверь в комнату бесшумно открывается. Входит женщина. Лет сорока, высокая, худая, с длинным и надменным лицом, на котором будто навеки застыло выражение лёгкого презрения.

На ней — белый медицинский халат поверх обычной одежды. Она — воплощение тишины и спокойствия.

Она подходит к аппаратуре, внимательно, не мигая, всматривается в мониторы. Поправляет складки на своём халате и вежливо, почти подобострастно, улыбается Марку Валентиновичу.

— Пока без изменений, Марк Валентинович. Ничем не могу обрадовать.

— Дети… знают? — перевожу я взгляд обратно на Марка Валентиновича, напрочь забыв о его приказе не задавать вопросов.

Он мне ничего не отвечает, но по лёгкому, почти невидимому сужению его зрачков я понимаю всё.

Дети не знают, что их мама вот здесь, совсем рядом, за березовой рощей, дышит через трубку.

Он одёргивает полы своего идеального пиджака, разворачивается и твёрдым шагом выходит из комнаты.

Я вылетаю за ним. Нагоняю его уже у входной двери гостевого домика. Он резко останавливается, разворачивается ко мне, а я, не рассчитав скорость и длину торможения, буквально врезаюсь в него.

Он весь будто не живой человек, а каменная статуя, обтянутая кожей и одетая в дорогой костюм. От него пахнет той же древесной смолой и перцем, но теперь с примесью больничного антисептика.

Опешив от столкновения, я замираю на секунду Марк Валентинович тяжело, с явным раздражением, вздыхает.

Он медленно сжимает свои стальные пальцы на моих плечах и буквально отрывает меня от себя, заглядывая в лицо

— Они должны знать, — запыхавшись, выдавливаю я.

— Нет, — тихо и угрюмо отвечает он. — Я вас сюда привел, чтобы вы не устроили свою личную самодеятельность по раскрытию тайн и секретов этого дома.

— Ну да… — со вздохом соглашаюсь я, — я бы сама нашла этот домик… И Марину…

Он прищуривается, и в его глазах вспыхивает та самая, знакомая мне угроза.

— После аварии она — овощ, — тихо, но чётко. — Дети пока не готовы.

Его пальцы сжимаются сильнее. Да, на моих плечах определённо останутся синяки в форме его отпечатков.

— Раскроете рот, и вы об этом очень пожалеете, Наталья.

— Если… надежды нет, то зачем все это?

Я жду, что вот сейчас я точно пробью ледяную броню Марка Валентиновича и увижу в нем живые эмоции, но он мне с ухмылкой отвечает:

— Возможно, я просто проверяю жену, — цыкает. — Может, я хочу чтобы она опять приняла наш брак на моих условиях.

— Кстати, о вашей жене, — раздается голос медсестры из глубины домика, — она тоже сегодня была тут. Минут пятнадцать назад.

11

— Свободны, Натали, — говорю я, отчеканивая каждое слово, и жду, когда эта ходячая катастрофа в юбке наконец испарится.

Но она не торопится. Стоит, будто вкопанная, и с подозрением косится на Валентину. На мою тихую, идеальную тень в белом халате. Меня такие люди, как Наталья, дико раздражают.

Они бесят меня до тёмных пятен в глазах и до желания... ругаться криком и матом. Но я сдерживаюсь. Я всегда сдерживаюсь.

Парадокс: почему-то такие наглые, бесцеремонные особы отлично находят общий язык с детьми. А мне очень нужен тот человек, который сможет утихомирить троих детей. Успокоить их души.

И только потом я смогу из них вылепить что-то, подходящее под слова «мои внуки».