Он поджимает губы, торопливо, почти панически, прячется под одеяло. Вместе с головой. Из-под горки одеяла доносится его приглушенный, но властный шепот:

— Всё, я сплю. Спокойной ночи.

Я сижу и смотрю на на одеяло под которым спрятался мальчик с ранено-гордым сердцем. Наверное, любая другая няня ушла бы и оставила ребёнка наедине с его демонами, но я сейчас действую по большей части как мать.

Я осторожно ложусь на кровать поверх одеяла и обнимаю.

— Так о чем смелый ёжик попросил бы великого волшебника? — тихо спрашиваю я.

Он зло брыкается.

— Отстань!

— Не отстану, — тихо говорю я и прижимаю его к себе крепче, чувствуя под тканью пижамы и одеяла его хрупкие плечи. — Все будет хорошо, Денис. Я рядом.

По его телу проходит судорожная волна истерики. Он весь вздрагивает.

Слышу, как он глухо всхлипывает, пытаясь подавить рыдания, а после утыкается лицом в подушку, стараясь сделать это бесшумно.

Я вздыхаю и продолжаю его обнимать. Крепко-крепко, как когда-то обнимала своих детей, когда им было больно и страшно.

Я больше не задаю вопросов. Я просто лежу и обнимаю Дениску, который постепенно затихает, его дыхание становится ровнее и глубже, а тело обмякает. Он засыпает. Я вслушиваюсь в его размеренное дыхание, в этот тихий, беззащитный звук.

Осторожно, чтобы не разбудить, убираю край одеяла с его головы, чтобы ему дышалось легче. Целую его в висок, чувствуя под губами мягкие, детские волосы и тонкую, горячую кожу. Затем аккуратно, бесшумно сползаю с кровати.

Подхватываю стакан с остывшим молоком и на носочках иду к двери. Прежде чем выйти, я предварительно выглядываю в щель.

И не зря.

Потому что в метре от двери, в тени коридора, неподвижный и громадный, притаился мрачный хозяин дома.

Сердце у меня замирает, а потом принимается колотиться с бешеной скоростью.

Вот черт! Хочу спрятаться обратно в комнату Дениски и уже начинаю прикрывать дверь, но Марк Валентинович делает резкий выпад вперёд. Его рука, сильная и жилистая, хватает ручку и с силой дёргает её на себя, вынуждая меня все же выйти к нему в коридор.

Он молча, с тихим щелчком, прикрывает дверь в комнату внука. Я, чувствуя себя пойманной с поличным, медленно и крадучись разворачиваюсь и делаю первый шаг, чтобы унести ноги.

Сделаю вид, что его тут нет.

— Стоять, — шепотом приказывает он.

Конечно же, я останавливаюсь. Почему-то его приказам я не могу сопротивляться.

Останавливаюсь и стою к Марку Валентиновичу спиной. Пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, я делаю глоток остывшего молока.

— Вы слишком любопытны, — говорит Марк Валентинович. Его шаги бесшумны по мягкому ковру, но я чувствую, как он подходит ко мне со спины.

Он так близко, что я ощущаю волны жара, исходящие от его мощного тела, и снова этот терпкий, сложный аромат — дерево, перец и немного мускуса. Видимо, немного вспотел при ссоре с женой.

Я делаю новый глоток молока и смотрю перед собой в темноту коридора. Мне нечего сказать в своё оправдание. Я, правда, очень любопытная женщина.

— Не надо задавать в этом доме лишних вопросов, — глухо говорит Марк Валентинович.

Я медленно разворачиваюсь к нему лицом. Прижимаю почти пустой стакан с молоком к груди и поднимаю на него взгляд. В полумраке его лицо кажется еще более рельефным и суровым.

— Можно я задам два последних вопроса? — выдавливаю я, чувствуя, как дрожит мой голос.

Марк Валентинович вскидывает бровь.

— Потому что тогда я не засну, — слабо улыбаюсь я. — А чтобы няня хорошо выполняла свои обязанности, она должна хорошо спать.

— Два вопроса, — уточняет он.

Его голос низкий, без единой эмоции.

Я торопливо киваю и тихо спрашиваю, боясь пропустить хоть слово:

— Марина… это мама ваших внуков?

Я делаю вдох, набираясь смелости для второго, и задаю его:

— И раз ваша жена говорит, что Марина где-то «здесь»… — я задумываюсь на несколько секунд, хмурюсь и вновь поднимаю взгляд на Марка Валентиновича, — она здесь, но не в состоянии ухаживать за детьми, так?

Он смотрит на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ответ положительный на оба ваших вопроса, — холодно и равнодушно отвечает он. — Больше я не желаю слышать от вас вопросов.

Я облизываю пересохшие губы. Иду ва-банк. Я же рисковая львица.

— Тогда у меня теперь не вопрос, Марк Валентинович, а просьба. — Я с силой сжимаю стакан. — Я хочу увидеть Марину.

10

— Боже мой, — шепчу я и прижимаю руки к груди.

Я стою перед высокой больничной койкой, застеленной стерильно-белым бельём.

Под тонким одеялом — измождённая, почти прозрачная женщина. Её лицо — восковая маска, лишённая всяких эмоций. Светлые, пшеничные, волосы раскиданы по подушке безжизненными прядями. Цвет — точь-в-в-точь как у Ирочки.

Вокруг неё — целый лес из металлических стоек, аппаратуры, от которой к слабому телу тянуться провода и трубки.