– Вещество, отвечающее за твою способность восстанавливаться, перемещается по организму вместе с кровью, одновременно очищая ткани от повреждённых и отживших клеток. Эти распадающиеся элементы покидают тело таким же путём, именно поэтому ты и плюёшься кровью. Но сейчас в твоём организме крови почти нет! И процесс нарушается. Обескровленные люди просто умирают, мы же продолжаем жить, но мучаемся. Чтобы процесс страданий прервался, а регенерация запустилась, тебе нужна свежая кровь. Лучше бы Элленджайтов, так как в ней уже есть дополнительные ферменты, отвечающие за ускоренное восстановление, но её нет. Так что пей простую человеческую.

– Я бы предпочёл кровь животного…

– Пей! – потребовала Синтия, почти теряя терпение.

– Хорошо, – скривился он. – Но только один раз.

Синтия облегчённо выдохнула, помогая открыть капсулу.

– Медленно, небольшими глотками, – предупредила она.

Альберт сделал первый глоток.

– Омерзительно! Холодная, вязкая гадость. Меня сейчас стошнит.

– Ещё, – потребовала Синтия.

Альберт послушно сделал ещё один глоток. Потом – ещё. До конца.

– Вот молодец! – похвалила она, словно ребёнка, принявшего, наконец, горькое лекарство.

Альберт откинулся на подушки. Боль отступила, словно отодвинувшись, но не стихла совсем, просто стала терпимее. Теперь, когда её жар таился под горячими углями, дышать стало немного легче.

Утренний свет проникал сквозь щели штор, пока Синтия окончательно не закрыла их, погружая комнату в мягкий полумрак. Альберт лежал на кровати, устремив задумчивый взгляд в потолок.

– Как себя чувствуешь? – прошептала она, нежно коснувшись лба прохладной ладонью.

– Лучше, – ответил он, повернув голову, чтобы взглянуть на неё.

Синтия не сводила с него зелёных, ярко горящих кошачьих глаз. Её взгляд был серьёзным и напряжённым. Его можно было бы даже назвать недобрым.

– Три столетия я думала об этом дне, – начала она тихо, но с отчётливой ноткой гнева. – Представляла, как спрошу тебя: какого дьявола?.. Альберт! Какого дьявола ты это сделал?!

– Что именно? – нахмурился он, приподнимая бровь.

– Самоубийство, – процедила она сквозь сжатые зубы. – Причём каким хитроумным способом! Огонь, сталь, пули бессильны против нас – мы восстанавливаемся быстрее, чем получаем повреждения. Так ты выбрал воду и лёд, зная наверняка, что они оборвут связь с живыми. Ты оказался умнее, чем все мы о тебе думали, – ввинтила она сомнительный комплимент.

Голос её заметно дрожал от подавляемой ярости:

– Почему ты так поступил? Допустим, со мной всё понятно – ты жаждал мести за смерть невесты, которой никогда не дорожил. Хотя мог бы прийти сказать мне всё в лицо, выразить свои претензии открыто! Расстаться со мной навсегда – и точка! На душевные муки своего, якобы, драгоценного Винсента ты тоже наплевал? Понимаю. Он и меня часто бесил. Но твои родители?! Твой отец, который души в тебе не чаял? Ты был его светом в окошке! Твоя младшая сестричка на всю жизнь с травмой осталась! Мать?.. Ты хоть о ком-нибудь подумал?!

Голос её звучал жёстко и страстно, каждое слово было как удар хлыста.

Вместо оправданий, Альберт издал короткий, сухой смешок, наполненной горечью и усталой иронией. Это вызвало незамедлительную вспышку гнева у Синтии. Её лицо исказилось от ярости, глаза вспыхнули демоническим огнём. Она вскочила с места, сжимая кулаки так, что ногти оставили красные отметины на коже.

– Ты смеёшься?! – крикнула она, хватая его за плечи и встряхивая с такой силой, что тяжёлая кровать заходила ходуном. – После трёх столетий моих страданий? После долгих лет одиночества и отчаяния? Да ты заслушиваешь гораздо больших мук, чем сейчас испытываешь! Чтобы тебе мучиться вечно! Чтобы тебе видеть, как страдают близкие тебе люди!

Альберт смотрел на неё с неподдельным изумлением:

– Из близких у меня осталась только ты – все остальные умерли. Так что не спеши изрыгать проклятия. Ты… ты поражаешь меня, Синтия. Успела ли ты так измениться за истёкшие годы или я впервые вижу тебя настоящей? Прожить триста лет в ожидании, нарушить все мыслимые правила и запреты, перешагнуть любые нормы морали и законы биологии с физикой – всё для того, чтобы обрушить на меня потоки обвинений, ненависти и угроз? – тихо проговорил он, пристально глядя ей в глаза. – Скажи, ты в здравом уме?

Синтия замерла. Её дыхание участилось. Грудь вздымалась от ярости.

– Я смеялся вовсе не над твоими страданиями, – спокойно пояснил он, –Абсурдна сама ситуация. Что ж! Тебе станет легче, если я скажу, что ничего не помню?

– Не помнишь? – недоверчиво протянула она, отступая.

– Абсолютно. Ни причины поступка, ни обстоятельств, ни последствий. Полная амнезия. Последнее, что держится в памяти: падение в ледяную воду, обжигающую словно кипяток, невозможность выбраться и – пустота. Потом – пробуждение здесь, рядом с тобой.

Синтия на мгновение нахмурилась, потом лицо её разгладилось: