Пока она отдавала документы на увольнение, в ушах стоял ровный, унылый гул. Он не утихал до тех пор, пока она не встала перед тем же овальным зеркалом в своей спальне, глядя на свое отражение, которое больше не принадлежало ей по праву.

Сначала она сняла фуражку и положила ее на комод. За ней последовали туфли. Затем чулки.

Она дважды бралась за пояс пиджака, прежде чем ей удалось его расстегнуть.

Эта форма дала ей свободу, которую она никогда бы не испытала без нее. Она никогда не смогла бы противостоять родителям, если бы не уверенность в себе, которую она приобрела за долгие дни и ночи службы. Она никогда бы не увидела в себе нечто большее, чем просто красивое украшение.

Она никогда бы не встретила Джеймсона.

Ее пальцы дрожали при расстегивании первой пуговицы. Как только она снимет форму – все будет кончено. Больше никаких рабочих часов. Никаких брифингов. Она больше не будет улыбаться, идя по улице, гордясь тем, что выполняет свою часть работы. Это была не просто одежда – это было физическое проявление женщины, которой она стала, и сестринства, к которому она принадлежала.

Услышав позади себя шорох, она перевела взгляд на Джеймсона, который стоял там же, где и утром, прислонившись к дверному проему, но вместо отглаженной униформы на нем был летный костюм.

***

Его руки сжались от желания обнять ее, но он продолжал держать их сложенными на груди. Он ничего не сказал, наблюдая за тем, как она борется с пуговицами пиджака. Ему стало невыносимо больно от осознания потери в ее глазах, когда ей наконец удалось их расстегнуть. Должно быть, сегодня она рассказала обо всем своему руководству.

Как бы ему ни хотелось пересечь комнату и облегчить ей задачу, она должна была сделать это сама, самостоятельно. Кроме того, он уже был ответственен за то, что отнял у нее так много, что не мог вынести участия и в этом.

Слезы залили глаза, когда она освободилась от пиджака и аккуратно сложила его на комод. Затем она сняла галстук, потом рубашку и, наконец, юбку. Ее руки были уверенными, когда она положила ее на стопку, оставшись в одном лишь гражданском белье, на котором она всегда настаивала.

Она сглотнула, затем подняла подбородок.

– И это... это...

– Мне так жаль, – его слова прозвучали словно скрежет разбитой бутылки.

Она подошла к нему, с пышными изгибами и печальными глазами, но когда их взгляды встретились, она была непоколебима.

– Я не...

– Не жалеешь? – он провел ладонью по ее щеке, желая прикоснуться к ней.

– Я не жалею ни о чем, что привело меня к тебе.

Он отнес ее на кровать и показал, как ему повезло, что он встретил ее.

***

Месяц спустя Скарлетт удивлялась свободе, которую давало ей простое платье, когда они с Джеймсоном делали покупки в небольшом лондонском магазине, специализировавшемся на детской одежде.

Некоторые стороны гражданской жизни – например, то, что она не мучается в форме в жару в августе – были ей более чем по душе.

– Жаль, что мы не сделали этого два месяца назад, – пробормотал Джеймсон, когда они рассматривали скудные стеллажи с одеждой для новорожденных.

– Все будет хорошо, – заверила она его. – Для начала ему понадобится не так уж много.

– Ей, – Джеймсон улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее в висок.

С июня одежда стала дефицитом, а это означало, что через несколько месяцев ей придется проявить изобретательность. Одеяла, халаты и пеленки – им нужно было многое приобрести до ноября.

– Ему, – возразила она, покачав головой. – Давай для начала купим вот это, – она протянула Джеймсону два наряда, которые подойдут как для девочки, так и для мальчика.

– Хорошо.

Ее лицо слегка сморщилось, когда она уставилась на небольшой выбор подгузников.

– Что случилось? – спросил он.

– Я никогда раньше не делала подгузники, – пояснила она. – Я знаю, что мне нужны булавки, но у меня нет никого, кого я могла бы спросить об этом, – она до сих пор не поговорила с родителями, да и не похоже, чтобы ее мать сама справилась с воспитанием детей.

– Вы всегда можете воспользоваться готовыми, – предложил из конца прохода молодой клерк с улыбкой. – Они становятся довольно популярными.

Джеймсон кивнул в знак согласия.

– У нас будет меньше стирки, и, возможно, это немного снимет стресс.

Скарлетт закатила глаза.

– Мы можем поговорить об этом после ужина. Я умираю от голода.

– Да, мэм, – он улыбнулся ей и отнес вещи к прилавку.

Из всех тем, о которых можно было поговорить, пока у него есть драгоценные сорок восемь часов отпуска, подгузники не входили в ее список.

Через несколько минут они вышли на оживленную улицу, идя рука об руку. Бомбардировки прекратились... пока что, но свидетельства были повсюду, куда бы она ни посмотрела.

– Хочешь перекусить? – спросил Джеймсон, поправляя фуражку одной рукой.