Проходит мимо меня так, будто я мебель. Открывает стеклянный бокс с часами. Даже не раздумывает — вытаскивает спортивные, чёрные.

— Это я тоже возьму. Они мне понравились.

И опять уходит. На этот раз действительно. Я стою ещё пару мгновений, слушая, как удаляются её шаги. В груди — тяжёлое, тягучее тепло. Внизу — всё ещё ни хрена не спокойно.

И тихо смеюсь.

Чую, ближайшие недели будут охуенно весёлыми. Во всех смыслах.

Она реально думает, что сможет меня выбесить. Что её маленькие войны, её демонстративные «насорила», её чавканье и попытки меня провоцировать заставят меня сдаться и сказать: «Ладно, иди, живи своей жизнью».

Наивная.

Я теперь, если и перегрызу кому-то глотку — то скорее себе. Но её из своей жизни уже не выпущу.

Да, я поступил не по правилам. Да, забрал её силой. Да, загнал в этот дом, как птицу в клетку. Но другого выхода реально нет. Она ведь носит то, что может её убить. Плод, который слишком силён для её тела. Плод, за который отвечает мой род. Если ещё позволить ей болтаться без моего контроля… Зверь во мне сорвётся с цепи. А вместе с ним сорвусь и я. И ей, как ни странно, тоже лучше здесь. Пусть пока она в это нихрена не верит.

Смотрю на разгромленный гардероб, на одежду, по которой уже пробежались её босые ноги, и понимаю только одно…

Не только это утро будет интересным. Вся наша общая жизнь — тоже.

5.2

Я одеваюсь намеренно неспешно. Дожидаюсь, когда первой справляется она, а потом выходит в коридор, задерживается около моей двери. Хочу, чтобы она слышала каждый звук: как открывается шкаф, как шуршит ткань рубашки, как ремень проходит через пряжку с сухим щелчком.

Хочу, чтобы знала: я собран. Спокоен. Опасен в своей тишине.

Но стоит мне спуститься в столовую, приходится с силой втолкнуть внутрь зверя, чтобы не зареветь от смеха и голода одновременно.

Аля сидит на столе. Как маленькая королева хаоса. Колени поджаты под себя. Волосы растрёпаны так, будто она дралась с подушкой всю ночь. Моя футболка висит на ней, как платье-мешок, но при этом умудряется выглядеть вызывающе, дерзко, как будто это часть тщательно выстроенного плана разрушения моего самообладания.

Она ест. Если то, что она делает, вообще можно назвать едой.

Крошки — везде. Хлеб — сломан пополам, а не отрезан. Она чавкает — демонстративно. Откусывает огромные куски. Лижет пальцы до последней капли. И всё это — не потому что голодная. Потому что знает, что я смотрю. Потому что хочет вывести меня из себя. Потому что помнит вчерашний ужин… и решила продолжить пытку.

Что ж…

Я только “За”.

Подхожу ближе. Её запах — свежий хлеб, тонкая нота страха и упрямства, всё это накрывает меня так резко, что пальцы на миг сводит.

— Ты опять… — начинаю.

Она поднимает взгляд.

Блядь…

Вот эти глаза — блестящие, злые, насмешливые — они опаснее любой угрозы. Конфетка улыбается уголком губ, облизывает большой палец, медленно, слишком медленно, будто проверяет, как быстро у меня перехватит дыхание. И у меня правда перехватывает.

“Не нравится?” — читаю без слов на её лице.

Ей нравится играть с огнём. Ей нравится проверять, насколько далеко она может зайти. Вполне возможно, что ей даже нравится чувствовать, как зверь внутри меня просыпается, хотя этого пока и сама не осознаёт.

Она думает, что контролирует ситуацию.

Наивная.

Я наклоняюсь к ней — близко, слишком близко. Так, чтобы она почувствовала тепло моего дыхания у шеи. Она вздрагивает. Совсем чуть-чуть. Но я замечаю.

И продолжает жевать. Спокойно. Нагло. Делая вид, что мне не удаётся сбить её маску. Хотя дыхание у неё уже чаще. Пульс подскакивает. Запах смущения даёт вспышку в мозгу, как бензин на искру.

Зверь рычит, выгибается, скребётся.

Надо держать себя в руках.

Только поэтому я отстраняюсь. Сажусь на её же стул. Спокойно.

Слишком спокойно.

Она сжимает вилку чуть крепче. Явно ожидала вспышки. Ожидала запретов. Ожидала морали. Но я не тот человек, который позволит маленькой девочке вывести себя из равновесия.

Хотя вывести её саму как раз не прочь…

Вот и подхватываю салфетку, а затем вытираю уголок её губ. Очень медленно. Намеренно.

Аля замирает. Её красивые глаза расширяются в шоке.

— Вы… что вы делаете? — шепчет едва слышно.

Я смотрю ей в глаза.

Отучаю тебя от бесполезных игр.

Но вслух говорю:

— Крошка.

Её грудная клетка дёргается от этого обращения. До неё не сразу доходит, что это не совсем оно.

— Ты ешь, как порождение одичавшей стаи. Я не против. Но я предпочёл бы, чтобы ты делала это без риска подавиться. Особенно от злости, — добавляю.

Она прикусывает губу. Этот жест — как нож мне под рёбра. Сладко. Больно. И она будто очень хорошо знает, что я отреагирую именно так.

Я подаю ей чашку с чаем. Она принимает. Её пальцы дрожат. Самую малость.

— Поешь нормально, — говорю тихо. — Потом поедем.

Её глаза мгновенно становятся ещё шире.

— Куда?

— К врачу.