— И без грубости, — добавляю глухо. — Любая попытка построить приравнивается к сломанному хребту, когда я вернусь. Она не должна заметить, что её пасут.

Он кивает ещё раз, уже серьёзнее.

— Понял.

Хорошо. Значит, сделают нормально.

В голове мелькает следующая мысль: сказать ей самому, что план меняется, что я уезжаю, что её отвезут. Но я тут же убиваю эту мысль. Не потому что мне плевать. А потому что если я пойду к ней сейчас, если услышу её голос, если увижу эти бездонные глаза, которые умеют быть и злыми, и мокрыми, и упрямыми одновременно, я либо задержусь, либо сорвусь. И то, и другое нельзя. Сейчас я должен быть холодным. Сейчас я должен быть стальным. Сейчас я должен разрулить то, что опять наворотил младший брат, и сделать это быстро, пока ситуация не разнеслась по городу, как пожар.

Тем более, что, как оказывается по итогу, он и маячит на горизонте. 

На трассе воняет бензином, горячим металлом и чужой злостью. Фура лежит на боку, как сдохший зверь. Кабина смята. Контейнер вскрыт. Часть груза растащена ещё до нашего приезда — это видно сразу. Машины стоят неровно, аварийка мигает, люди суетятся, но тишина вокруг напряжённая, тяжёлая. Такая, в которой любой громкий звук может стать последним.

Кавказцы уже здесь.

Трое стоят чуть в стороне. Не кричат. Не суетятся. И это хуже всего. Потому что когда они молчат, значит, считают.

Я выхожу из машины.

— Эмиль, — один из них кивает без привычной улыбки. — Плохой день.

— Не лучший, — соглашаюсь. — Где Тамир? — разворачиваюсь уже к одному из своих. 

— Скоро будет, — отвечает тот. 

— Мы решили подождать всех ответственных, — добавляет тот, что поздоровался со мной первым из троицы. — Чтобы разговор был… полный.

Я хмыкаю.

— Груз был застрахован, — говорю, как есть. — Компенсация будет.

— Деньги — не проблема, — спокойно отвечает второй из них. — Проблема — неуважение.

Вот это слово режет глубже ножа.

— Маршрут был согласован, — продолжают они. — Охрана была. Машина сопровождения — была. И всё равно фура лежит. Груз повреждён. Люди могли погибнуть.

— Но не погибли, — говорю.

— Пока, — парирует он.

Я понимаю, к чему всё идёт. Горный клан не входит в Совет, у них свои правила. Им нужен не разговор. Им нужен пример. Показательная ответственность. И Тамир, со своим вечным “да похуй”, сейчас идеальный кандидат. Собственно, не будь он моим кровным, я бы и сам давно пустил его в расход. Но он, какая-никакая, а семья, так что нельзя. 

— Я закрою этот вопрос, — произношу уже жёстко. — Полностью.

— Ты? — приподнимает бровь третий из них. — Или твой брат?

— Я, — повторяю. — Его зона — моя ответственность.

Это риск. Знатный. Но другого выхода нет.

Они переглядываются.

— Хорошо, — наконец, кивают. — Посмотрим, как ты это сделаешь.

Тамир появляется минут через десять. Помятый. Злой. Уже готовый огрызаться. Я смотрю на него, и в этот момент понимаю: если он сейчас откроет рот не вовремя, я сам его прикончу раньше, чем это сделают они.

Не открывает. Хотя бы тут отличается сознательностью. 

Но разборки всё равно затягиваются. На часы. Напряжение висит в воздухе, как гроза. И это паршиво, конечно. Но не так паршиво, как то, что в какой-то момент охрана, сопровождающая Конфетку, слишком долго молчит, тянет с очередным докладом.  Я уже собираюсь набрать сам, когда гаджет всё-таки оживает в ладони резким, коротким вызовом.

— Говори, — бросаю.

Пауза.

— Эмиль… — голос охранника напряжённый. — У нас проблема.

— Что-то с Альбиной?

Ещё пауза.

Секунда.

Две.

— Да. Она пропала. 

Телефон всё ещё у меня в руке, а вокруг будто выключили звук. Мир на секунду становится глухим, плоским, как после удара по голове. Я не сразу начинаю дышать. Ловлю воздух медленно, глубоко, чтобы не сорваться прямо здесь, на глазах у всех. 

— Повтори, — говорю тихо. 

Слишком тихо. 

— Она… — абонент на том конце связи сглатывает. — Альбина пропала. Как сквозь землю провалилась. Мы уже и ищеек подключили… 

Он говорит много чего ещё. Я уже не слушаю. Сознание захлёстывает злость. Не вспышкой, не криком. Холодной, вязкой, опасной волной. С головой накрывает. Подобно сходы смертельной лавины. Я медленно отнимаю от уха телефон, поворачиваю, разглядываю округу. Кавказцы уже смотрят на меня иначе — цепко, внимательно. Они нутром чуют. 

— Проблемы? — лениво спрашивает старший.

— Личные, — отвечаю коротко.

Один из них усмехается уголком рта.

— В наше время личные проблемы редко бывают мелкими, — возвращает с фальшивой учтивостью. 

Я делаю шаг в сторону, отворачиваясь, чтобы не сорваться раньше времени. Внутри зверь уже не просто рычит, поднимается во весь рост, упирается когтями в рёбра и давит изнутри так, что хочется ломать. Кости. Горла. Судьбы. На секунду кажется, ещё чуть, и реально сорвусь. 

Но потом…