Когда Аля, наконец, спускается, первое, что я замечаю — то, как её волосы собраны кое-как наспех пальцами, без зеркала. На секунду она замирает, словно проверяя, здесь ли я. Я здесь. Наши взгляды сталкиваются. В её глазах — настороженность, вызов, остатки утренней паники. В моих — контроль. И то спокойствие, которое существует только тогда, когда я точно знаю: моя Конфетка под защитой. Даже если сама так не считает.

— Готова? — спрашиваю.

— А у меня есть выбор? — огрызается.

— Нет, — отвечаю честно.

Аля поджимает губы, но не спорит. Проходит мимо, не задевая, но достаточно близко, чтобы я уловил запах её кожи — чистый, тёплый, знакомый до боли под рёбрами. Каждый её шаг — будто удар по нервам: я чувствую её напряжение, считываю его спиной, плечами, тем, как она держит голову. На улице нас уже ждут. К нам подходит водитель. Аля мгновенно напрягается. Сжимается. Как маленькая зверушка, которую ведут не просто в неизвестность, а туда, откуда, по её ощущениям, возврата может не быть.

— Я сама дойду, — резко бросает, когда я делаю шаг вперёд.

Явно припоминает, как я вчера поднял её на руки. 

— Я знаю, — отзываюсь ровно. — Никто тебя не тащит, — не удерживаюсь от подкола. 

Она колеблется. Секунду. Две. Потом всё-таки идёт к машине — быстро, будто хочет опередить собственный страх. Я иду рядом. Не прикасаюсь. Не подгоняю. Моя Конфетка должна понимать: это не наказание. Это необходимость. В машине девушка садится у окна, отворачивается сразу же, скрестив руки на груди. Плечи напряжены, дыхание поверхностное.

Я даю знак водителю. Машина трогается.

— Это надолго? — спрашивает вдруг, не глядя на меня.

Она сидит на противоположной стороне заднего сидения внедорожника так, будто держит спину одной силой упрямства. Плечи подняты, ладони сжаты на коленях, пальцы то сцепляются, то размыкаются — нервозность, которую она, конечно, не признает. Вчера она кричала, кусалась словами, билась ногами, пыталась выставить меня чудовищем. Сегодня ведёт себя тише. Не потому что смирилась. В это я ни на секунду не верю. Скорее потому, что устала бояться на высоких оборотах и так открыто. Бояться бесконечно в принципе невозможно: в какой-то момент страх становится тяжёлым камнем в животе и просто лежит, давит, не даёт глубже вдохнуть.

— Нет.

— А… — Аля запинается. — Этот ваш врач… он… нормальный?

Криво усмехаюсь, ведь её “нормальный” звучит смешно и жалко одновременно. И как просьба: “Скажи, что меня не будут резать на столе, не будут держать силой, не будут решать за меня”. 

— Более чем. Лучше неё нет в регионе. Может, и во всей стране. 

Я намеренно говорю “неё”. Пусть с самого начала понимает: там не будет мужика с руками, которые полезут туда, куда я никого не подпущу. Даже мысль, что кто-то чужой прикоснётся к ней, поднимает во мне тёмную, липкую ярость. Зверь внутри не умеет делить мир на “медицина” и “безопасность”. Для него любой чужой контакт — вторжение. Угроза. Причина ломать кости. 

Аля хмыкает, но в этом звуке нет веселья. Есть тревога. И надежда, которой она боится довериться. Она будто пробует её на вкус и тут же выплёвывает, чтобы не обжечься. Надежда — всегда риск. Это всегда возможность снова оказаться дурой, которая поверила не тому. 

— Я не позволю, — говорит вдруг тихо, почти шёпотом, — чтобы со мной что-то делали без моего согласия.

Эти слова, как тонкая стальная проволока. Не истерика. Не крик. Заявление. Последний кусок контроля, который она выковыряла из ситуации, где у неё отняли почти всё. Я чувствую уважение. И злость — на обстоятельства, на Тамира, на Совет, на собственную стаю, на весь этот порядок, в котором человек вроде неё вообще не должен быть рядом с нами.

Поворачиваюсь к ней.

— И не будут, — говорю твёрдо. — Но кое-что тебе придётся услышать. Нравится это тебе или нет.

Она впервые смотрит прямо. Глаза большие, тёмные, серьёзные. В них уже не только “не трогай меня”. В них вопрос: “Что ты знаешь? Что ты скрываешь? Почему ты так уверен в своей правоте?”. 

— Вы пугаете меня, — признаётся.

И это признание бьёт сильнее, чем любой её крик. Потому что в крике она с виду сильная. В признании — настоящая. А настоящая она сейчас сидит рядом, маленькая и хрупкая, с сердцем, которое скачет от каждого моего вдоха. Именно поэтому я не отвожу взгляда, когда говорю, как есть: 

— Я пытаюсь спасти тебя, Альбина.

__________________

Дорогие читатели, не забывайте ставить лайки, пожалуйста!

Это повышает рейтинг книги, позволяя увидеть её большему кругу читателей, и поднимает настроение авторов :)

6.1

Слова выходят глухо. Не мягко. Я и не умею мягко, когда заходит речь про её жизнь. Но в них нет угрозы. Только факт. Только намерение.

Надеюсь, она это тоже понимает... 

Если и да, то виду не подаёт. Опять отворачивается. Будто ей нужно спрятаться даже от моего голоса.

Весь остаток пути мы проезжаем в этой тишине…