Да, именно моей семьи. Не Тамира. Не нашей стаи. Я намеренно беру это на себя. Потому что, если сказать правду прямо сейчас, что всё началось с его безответственности, что мы оборотни, что Совет не прощает таких вещей, что на кону его жизнь и её жизнь — она сорвётся. Она либо закричит, либо сбежит в ужасе, либо сочтёт меня шизофреником, либо просто закроется и перестанет слышать. А мне нужно, чтобы она слышала. Тем более, что Аля мне всё равно явно не верит. Шумно сглатывает. Ладонь инстинктивно тянется к животу. И впервые за всё это утро я вижу в её глазах не только страх. Там появляется ещё кое-что. Тонкое. Уязвимое. Почти светлое. 

Принятие того, что внутри неё — жизнь.

И как же мне хочется сказать ей именно в этот момент самое главное. Прямо сейчас. В лицо. Без обходных путей: “Тебе нельзя оставаться одной. Тебе нельзя исчезать. Тебе нельзя верить, что ты сама справишься, ведь не справишься”. Но я держу себя. Не потому, что язык не поворачивается. Просто потому, что ещё рано. Потому что если выдать ей всю правду одним ударом, она не выдержит. Её психика сейчас и без того, как тонкое стекло: держится, пока не трогаешь. И разлетится, если нажать слишком сильно.

Акушерка что-то говорит дальше — спокойным голосом, сухими медицинскими словами, задаёт вопросы, что-то отмечает в заведённой карте пациента. А Аля почти не слышит. Она всё смотрит на экран, и её пальцы, расположенные на верхней части живота, в очередной раз дрожат, будто она хочет защитить жизнь внутри себя от всего мира, включая меня.

И это меня ломает сильнее, чем её “не хочу”.

Потому что я понимаю: теперь она будет драться не только за себя. Теперь она будет драться за него. И мне придётся стать для неё не врагом… а стеной. Хоть она и будет бить по этой стене кулаками до крови.

Альбина долго молчит. Слишком долго для человека, который только что услышал слово “генетическая особенность” в связке со своим ребёнком. Я уже знаю этот тип тишины — не пустая, а напряжённая, когда мысли мечутся, цепляются одна за другую и ищут выход, как крысы в замкнутом пространстве.

— Генетическая… — наконец переспрашивает Конфетка, медленно, будто пробует слово на вкус. — Это ещё что за особенность такая?

Она поворачивает голову ко мне. Взгляд прямой. Всё, что там было до этого момента, исчезло. Там сейчас требование. Право знать. Право понимать, что вообще происходит с её телом и жизнью.

И вот тут — момент. Тот самый, где я должен либо сказать правду, либо снова солгать. Или, как я уже решил, обойтись полуправдой.

Хотя и этого в итоге не говорю.

Едва открываю рот, телефон в кармане вибрирует так, будто его собираются разорвать изнутри.

Блядь.

Я даже не смотрю на экран, и так знаю, кто это. Так звонят только в одном случае: когда всё пошло по пизде.

Вибрация повторяется. Настойчиво. Зло.

— Мне нужно ответить, — сообщаю ей, тут же отворачиваюсь, делая шаг в сторону, принимая вызов сразу, прямо на ходу. — Говори, — уже не ей. 

Голос на том конце хриплый, сдавленный, слишком быстрый: 

— Эмиль… у нас пиздец. Фура перевернулась. На трассе, за Серебряным спуском. Груз — в хлам. Машина сопровождения — тоже. Люди целы, но… — короткая пауза. — Кавказцы уже на месте. Очень недовольны.

Я закрываю глаза. 

Вдох. Выдох.

— Тамир?

— Да, — отвечает голос. — Это его зона. Его маршрут. Его ответственность.

Конечно, блядь.

— И где этот ушлёпок? 

— Не дозвониться. Телефон мёртвый. Ищем, где завис, но пока не нашли. Опять, у какой-нибудь малолетней шлюхи в угаре, скорее всего. 

— Понял, — говорю глухо. — Выезжаю.

Сбрасываю вызов и стою секунду в тишине. Не потому что растерян. Потому что в голове раскладывается схема: кто мог подставить, кому выгодно, кого надо прижать первым, чтобы остальные вспомнили кто тут альфа. Играть со мной можно только в одну игру: ту, где я устанавливаю правила.

Хотя по факту теперь проблема не одна. Главная — Аля. 

Она не должна остаться без контроля. Ни на минуту. Потому что если я уеду и что-то случится, я не прощу себе. И даже не потому, что она моя. Потому что в её теле сейчас то, что может убить её быстрее, чем она успеет понять, что вообще происходит. И потому что Тамир уже достаточно натворил.

6.3

Я не иду к ней. Не возвращаюсь обратно. Не трачу на это время. Это не романтика, это ответственность. И я не буду превращать собственный дом в сцену прощаний и объяснений, пока на трассе валяется моя фура, а мои люди смотрят на меня как на единственный якорь во всём этом случившемся дерьме. 

Сворачиваю туда, где осталась охрана.

Они уже на ногах. По моему шагу издали понимают, что что-то произошло. Давно научились читать меня без слов.

— Старший, сюда, — бросаю коротко.

Он подходит сразу. Высокий, собранный, без лишних вопросов.

— Девушку отвезти в университет, — говорю. — Как она и планировала.

— Понял.

— Двое постоянно рядом. Внутри и снаружи. Без давления, без понтов. 

— Принято.

— Доклад каждый час. Если что-то не так — сначала вытаскиваете, потом звоните.

— Да.

Я делаю шаг, но останавливаюсь ещё на секунду, потому что важно уточнить главное — то, что они обычно забывают, когда получают приказ охранять: они начинают пугать своим присутствием.