В ней много всего: её недоверие и страх, моя ярость, её попытка не сломаться, моя попытка не сорваться. Машина плывёт по мокрому асфальту, дворники работают размеренно, как метроном, и этот звук успокаивает. Не её. Меня. Потому что ритм всегда помогает держать зверя в клетке.

Клиника встречает нас стерильным запахом антисептика. Холодная чистота, белые стены, свет, который не оставляет теней, — здесь всё сделано так, чтобы человек чувствовал себя маленьким и беспомощным. Не специально, но так уж работает медицина. Ты попадаешь в пространство, где тебе напоминают, что тело может предать. Аля морщится, будто попала не в медицинское учреждение, а в капкан. Её плечи ещё выше, подбородок ещё упрямее. Она делает шаг, и тут же будто жалеет об этом шаге.

— Я передумала, — говорит, едва мы заходим. — Я не хочу.

Она бросает это как камень, надеясь, что камень разобьёт мне голову, а не отскочит обратно.

— Я знаю, — отвечаю. — Но пойдём.

Не “пожалуйста”. Не “давай”. Не “ну потерпи”. Я не уговариваю. Уговоры — для тех, кто готов отпустить. Я не готов. 

Акушерка, помогающая появиться на свет таким же оборотням, как я — невысокая, спокойная, уверенная. И это моей Конфетке тоже сразу не нравится. Она смеривает полным подозрения взглядом сначала её, затем почему-то меня, и так ещё дважды, прежде чем её просят лечь.

Я знаю эту женщину давно. Она видела больше крови и паники, чем половина нашей стаи за всю свою жизнь. Она не сюсюкает. Не давит. Не церемонится, когда указывает на кушетку и говорит Але туда лечь. Моя спутница явно против, хотя вслух никаких возражений не следует. Только губы сжимаются в тонкую линию, и пальцы дрожат сильнее. А когда всё-таки ложится, цепляется за край кушетки с такой силой, что аж пальцы белеют.

— Я рядом, — говорю негромко.

Слова простые, почти банальные, но она цепляется за них, как за край берега, когда тебя несёт течением. Она бросает на меня быстрый взгляд. И вдруг… кивает. Едва заметно. Но я вижу.

— А вы разве не должны сначала провести опрос, узнать у меня всё сопутствующее и всё такое? — возвращает внимание к врачу, когда та придвигает ближе аппарат УЗИ, а затем и сама устраивается на стульчике рядом. 

Аля пытается держаться за рациональное. За порядок. За “так должно быть”. Потому что, по себе знаю, если следовать инструкции, то кажется, будто всё под контролем.

— Проведём, конечно. После того, как удостоверимся, что с малышом всё хорошо, — улыбается акушерка. 

Улыбка у неё такая же профессиональная и спокойная, как и она сама. А у Али — мгновенно подозрительная.

— С чего бы с ним было что-то не так? — хмурится девушка. 

Этот вопрос так и повисает в воздухе без ответа, пока по её оголённому животику размазывают гель. Аля вздрагивает от прикосновения. Я вижу, как напрягаются её мышцы, как она снова хватается за край кушетки, будто её сейчас потянут куда-то глубже. Ничего такого, конечно же, не происходит.  Зато загорается экран. Звук тоже появляется почти сразу. Тихий. Частый.

Сердце.

Аля замирает. Дыхание обрывается. Её. И моё. 

Этот звук, как выстрел в тишине. Он не громкий, но от него внутри будто что-то ломается и собирается заново. Потому что до этого всё было словами. Ссорами. Упрямством. Моими приказами. Её “не хочу”. Моим “пойдёшь”. И вот теперь — факт. Живой. Настоящий. Стучащий. 

— Это… — её голос дрожит. — Это что?

Она не “не знает”. Она боится назвать. Боится поверить. Боится, что если сейчас скажет “мой ребёнок”, то вселенная рассмеётся и отнимет.

— Сердцебиение, — отвечает врач.

Аля кусает губы, прикрывает рот ладонью. Глаза наполняются влагой, но она не плачет. Просто смотрит. Смотрит так, будто мир только что перевернулся и встал на место — криво, но живо. 

А я вижу то, чего не видел раньше за всем её упрямством. Нежность. Не к ситуации. К этому звуку. К этой точке на экране. К этой жизни, которая не спрашивала разрешения, но теперь уже есть.

— Срок месяц, — продолжает врач. — Развитие, естественно, быстрее человеческой нормы… всё хорошо, на первый взгляд. 

Я молчу. Только чертыхаюсь мысленно. Аля поворачивается ко мне. В её взгляде — вопрос. Страх. Мольба. Непонимание. 

— Быстрее?.. — шепчет. — Как это быстрее? 

6.2

Я делаю шаг ближе. Вдыхаю глубже. Выдыхаю. Ловлю её ладонь. Не сжимаю, просто фиксирую, чтобы она чувствовала опору. Она поначалу инстинктивно дёргается, но в итоге не вырывает. И это важнее любых слов.

— Твой ребёнок не совсем обычный, — говорю тихо. — Это… генетическая особенность моей семьи, — добавляю, тщательно подбирая каждое слов.