Только это уже не голос маленькой девочки из диспансера наполняет мою голову. Другой ребёнок зовёт меня, её крики так знакомы, что я почти могу вспомнить звук её смеха…
— Папа, пожалуйста!
Глостершир, Англия — 1202
Струи дождя хлещут по дороге, ослепляя меня, пока я изо всех сил стараюсь удержать ручную тележку в движении. Колёса увязают в очередной глубокой колее, и я бросаю весь свой вес на ручки, сапоги скользят в грязи, пока я не вырываю проклятую штуку на свободу. Вода льётся по моему лицу и в рот, но я не смею остановиться, чтобы её вытереть, — не когда каждая потерянная минута — это ещё одна минута, которую моя маленькая девочка должна выносить эту ужасную болезнь в груди.
Влажный, разрывающий кашель раздаётся из-под холста, такой глубокий и уродливый, что я на полшага теряю хватку на ручке тележки.
— Папа?
— Я здесь, моя дорогая девочка. — Я наклоняюсь, не замедляясь, приподнимая край промокшего холста. Она забилась среди одеял, маленькая и бледная, и смотрит на меня лихорадочно яркими глазами. — Потерпи ещё немного для папы. Мы едем так быстро, как можем.
Очередной кашель овладевает ею прежде, чем я успеваю снова её укрыть. Он гремит через её грудь, сгибая её вперёд под одеялами, и когда она пытается после этого вздохнуть, звук, который выходит, — не более чем хрип.
Я бросаю ручки и спешу к ней, оттаскивая холст назад, чтобы собрать её на руки. Дождь промочил шерсть вокруг её плеч, и она холодна против меня, слишком легка, её хрупкие рёбра содрогаются под моей ладонью, пока я держу её прямо и растираю между лопатками, пока худшее из кашля не начинает ослабевать.
Когда она поднимает голову, моё сердце падает. Кожа вокруг её рта темнее, синее, тронута цветом, который я видел слишком много раз прежде.
Я наблюдал, как этот цвет оседает на слишком многих ртах, пока стоял у постелей со всеми известными мне средствами и ничем полезным в руках. Бульон и вода с мёдом. Горячие тряпки. Молитва, когда в комнате был кто-то, кто всё ещё верил, что это может помочь.
Три ночи я держал её в тепле и прижимал к себе через каждый приступ до рассвета, пока серое утро не пробивалось под ставнями, но жар всё ещё горит, и её дыхание всё ещё срывается, будто что-то внутри неё сжимается с каждым часом.
— Болит, папа, — шепчет она, прижимая маленькую руку к груди. — Ты останься. Не уходи.
— О, милая, я никуда не ухожу. — Я беру её крошечную руку и прижимаю к своей щеке, заставляя себя улыбнуться, хотя не чувствую этого. — Мне нужно только толкать тележку, видишь? Папа прямо здесь.
Она устало кивает, её глаза уже закрываются, пока пальцы слабо сгибаются у моего лица.
— Вот так. Обратно под одеяла для меня. Вот умница.
Я устраиваю её среди соломы и снова натягиваю на неё холст, подтыкая его плотно вокруг её хрупкого тела, прежде чем вернуться к ручкам. Колёса увязли глубже в грязь, пока я стоял, и мне приходится упереться плечом в тележку и рвануть её вперёд обеими руками, прежде чем она наконец не поддаётся, вырываясь на свободу под моими скользкими пальцами.
Приорат возле нашей деревни не предложил ничего, кроме молитвы, а лекарь, за которым я послал в Глостер, так и не приехал. С тех пор как король Иоанн требует людей и серебро для своих войн за морем, помощь найти драгоценно трудно, хотя я отдал бы каждый пенни, который имею, если бы это означало передать мою дочь в более надёжные руки, чем мои.
Так что я возложил свою веру на Тьюксбери.
Ещё восемь миль по дороге, у братьев в Тьюксбери есть лазарет, и я слышал хорошие вещи о монахе, который ухаживает за их больными. Я не знаю, может ли он сделать для Авис больше, чем я уже пробовал, но если есть средство, которое я упустил, какой-нибудь отвар, припарка или милосердный трюк рук, он наверняка должен знать о нём.
Моя жена Марджери, должно быть, сходит с ума от беспокойства. Мне пришлось оставить её с Пирсом и новорождённой Джоан, которой едва исполнилось две недели и которая всё ещё достаточно мала, чтобы исчезнуть в изгибе её руки. Все трое плакали, когда я грузил Авис на тележку этим утром, — Джоан вопила, потому что плакали остальные, Пирс цеплялся за юбки матери, а Марджери стояла в дверях, плотно закутавшись в шаль, будто намеревалась держать себя в руках силой.
Она умоляла меня быть осторожным с нашей девочкой. Заставила пообещать, что я буду держать её в тепле. Спросила, думаю ли я, что мы вернёмся домой до темноты.
Я сказал ей, что вернёмся.
Но солнце теперь садится за холмы, и дорога впереди темнеет, и я начинаю бояться, что пообещал ей то, чего не могу дать.
Дорога спускается в ложбину, где дождь затопил канавы и превратил колею в жёлтую грязь. Тележка увязает почти сразу, колёса тянутся достаточно глубоко, что мне приходится навалиться плечом на бок и продвигать её дюйм за дюймом, мои сапоги скользят подо мной, руки скользят по мокрым ручкам.