Это, конечно, не то, как я представляла свою карьеру аптекаря, но я также никогда не ожидала провести вечность, деля диспансер с человеком, который вырезал себе новое лицо из кости, купленной за зубы.
Замок требует немного уговоров, прежде чем наконец поддаётся, и я толкаю дверь плечом, обнаруживая Искайрна, сидящего за рабочим столом под окном. Он склонился над своей книгой пациентов, делая заметки рядом с довольно подробным рисунком чьего-то распухшего колена, его инструменты разложены на полосе чистого льна рядом с ним. Его маска покоится среди них, оставляя его длинные тёмные волосы свободно падать на плечи, хотя он заправил большую часть за уши, чтобы не мешали.
Он поднимает глаза на звук двери, и шрам вдоль его челюсти натягивается, когда он улыбается.
— Вот и ты, Офелия.
— Вот и я, и значительно беднее, чем когда уходила.
Я пинаю дверь, чтобы она закрылась за мной, пока он откладывает перо и поднимается мне навстречу, его улыбка расширяется, когда я поднимаю лицо к его. Он наклоняется поцеловать меня, одна рука ложится мне на талию, пока я хватаю горсть его рубашки, чтобы притянуть его немного ближе. О, мне очень нравится иметь возможность делать это, когда захочу.
— Ты нашла всё, что нужно? — спрашивает он, когда я наконец отпускаю его.
— Большую часть, хотя Освальд Твейт взял с меня четыре пенса за пиретрум. Четыре пенса! Этот человек, должно быть, уже владеет половиной Йорка. — Я ставлю корзину на прилавок, спасая лён из-под огромного горшка мёда. — О, и одна женщина остановила меня на рынке, чтобы спросить, не слышала ли я о каком-то безумном священнике, бродящем по Пеннинам.
— Безумном священнике? — повторяет Искайрн, тянясь за свежим льном, который я оставила рядом с мёдом.
— Мм. По-видимому, он жжёт дома и пугает половину Пеннин, всё потому, что ищет женщину, путешествующую с Дьяволом.
Его рука замирает на ткани, и от взгляда, который он мне дарит, я жалею, что не оставила это при себе.
— Так вот, прежде чем ты что-нибудь скажешь, я прекрасно осознаю, как это звучит. — Я заправляю свободную прядь волос за ухо и занимаю себя распаковкой коры ивы. — Но в Англии должны быть сотни священников, бродящих и проповедующих о дьяволах, и женщина всего лишь искала сплетен. Она даже не знала имени этого человека.
— Она сказала, где его видели?
— Где-то возле Скиптона, кажется. Её племянник, по-видимому, проезжал там несколько дней назад. — Я бросаю на него взгляд. — Ты не думаешь, что это действительно может быть Гидеон?
— Это возможно, — признаёт он, откладывая лён. — Хотя я не вижу причин тебе о нём беспокоиться сейчас. Йорк — большой город, Офелия, а твой брат не знает, куда мы поехали после Бесвика.
— Да, что ж, это то, что я продолжаю себе говорить.
— И тебе было бы разумно послушать.
Я поднимаю бровь.
— О, прошу прощения. Я не поняла, что теперь должна брать советы у самой себя.
Уголок его рта приподнимается, и он опускается обратно на табурет, протягивая руку и притягивая меня к себе, пока я не оказываюсь стоящей между его коленями.
— Офелия, — говорит он мягко, проводя большим пальцем по моим костяшкам. — Даже если священник — Гидеон, он ищет тебя где-то в Пеннинах. Мы здесь, и у него нет причин подозревать иное.
— Я знаю. — Я вздыхаю, сжимая пальцы вокруг его. — Я знаю, что ты прав. Я просто хочу, чтобы он нашёл себе занятие получше. Занялся бы садоводством, что ли. Он был довольно хорош в выращивании репы.
— Подозреваю, он и в этом нашёл бы недостаток.
— О, несомненно. Одна из них выросла бы кривой, и он бы устроил экзорцизм всему чёртову саду.
Искайрн тихо смеётся, обвивая руку вокруг моей талии, пока я устраиваю руки на его плечах. Он смотрит на меня снизу вверх с той кривоватой улыбкой, к которой я слишком привязалась, и притягивает меня вниз для поцелуя. Я иду довольно охотно, наслаждаясь теплом его рта против моего, и как раз начинаю думать, что мы могли бы провести остаток дня вот так, когда колокольчик над дверью звенит.
Я подпрыгиваю достаточно сильно, чтобы ударить коленом о его колено, и Искайрн смеётся, когда я отстраняюсь с совершенно недовольным вздохом.
Мы попросили Мэг установить колокольчик вскоре после открытия, с верёвкой, спускающейся в общую комнату, чтобы любой нуждающийся в нас мог вызвать лекаря, не колотя в двери и не бродя по гостинице с криками о помощи. Это работало чудесно, что глубоко неудобно, потому что люди восприняли это как разрешение пользоваться им когда угодно.
— Полагаю, нам лучше отработать своё содержание, — бормочу я, целуя его ещё раз, прежде чем потянуться за фартуком.
Он поднимается, чтобы взять маску, пока я завязываю тесёмки за спиной, и собирает свои свободные волосы с дороги, прежде чем водрузить бледную кость на лицо. К тому времени, как я закончила оправлять юбки, он застёгивает последние завязки, и я подхожу к двери, чтобы крикнуть вниз, что мы готовы.
— Поднимайтесь!