— Утро, Освальд. Мне пиретрум, пожалуйста, и половину меры шандры, если у тебя осталось.
— Ага, этого полно. — Он поворачивается к полкам позади себя, роясь среди маленьких льняных мешочков. — Что-нибудь ещё?
— Только если ты вдруг не решил начать раздавать вещи бесплатно.
Он разражается здоровенным смехом.
— Тебе придётся долго ждать этого, девчонка!
— Стоило спросить.
Пока он отмеряет травы, я ставлю корзину и роюсь под юбками в поисках кошелька. Честно говоря, понятия не имею, как кто-то должен хранить свои деньги в безопасности в Йорке. Между толпой и этими чёртовыми огромными складками ткани, которые я ношу, вор, вероятно, мог бы удрать со всем этим, а я бы заметила только к следующей зиме.
— Вот, девчонка. — Освальд ставит два аккуратно завязанных пакета на прилавок. — С тебя четыре пенса.
— Четыре пенса? Господи, Освальд, ты продаёшь мне травы или целое чёртово поле?
— Лучший пиретрум в Йорке, это точно.
— Хм. Так ты мне всё время говоришь.
Я ослабляю завязки кошелька и высыпаю несколько монет на ладонь, перебирая их, пока Освальд занимается другим покупателем.
— Ты из Ланкашира, верно?
Я поднимаю глаза и вижу женщину рядом со мной, завёрнутую в толстую шерстяную шаль, её нос красный от холода.
— Да, — говорю я медленно, выбирая пенни с ладони. — А что?
— Подумала, что узнала твой говор. — Она подходит немного ближе, понижая голос под рыночным шумом. — Это правда, тогда? То, что говорят о том безумном священнике?
Я замираю, ещё одна монета зажата между кончиками пальцев.
— О безумном священнике?
— Ага. Ты, должно быть, слышала о нём.
— Боюсь, тебе придётся быть немного конкретнее. В Ланкашире довольно много священников, и, полагаю, половина из них безумна.
Она бросает взгляд на проходящую толпу, прежде чем наклониться ближе.
— Люди говорят, что один носится по Пеннинам с бандой святых братьев, следующих за ним. Жгут дома и проповедуют о каком-то дьяволе, что вырвался на свободу среди них.
Мой желудок сжимается. Наверняка нет. Должны быть десятки религиозных людей, бродящих по северу и проповедующих о Дьяволе, и я не намерена портить себе день, беспокоясь о…
— О, чудесно, — говорю я, возвращая внимание к кошельку дрожащими пальцами. — Это звучит как совершенно разумное использование чьего-то времени.
— Я серьёзно, девчонка. — Она хватает меня за рукав прежде, чем я успеваю повернуться к Освальду. — Племянник моей сестры проезжал через Скиптон три дня назад, и он говорит, что целые деревни боятся открыть двери. Священник ходит от дома к дому, требуя узнать, не видел ли кто женщину, путешествующую с дьяволом.
— Женщину, путешествующую с дьяволом? — повторяю я.
— Ага! Хотя никто, кажется, не знает, кто она. Некоторые считают, что она ведьма, но я слышала всякое. — Она смотрит на меня с ожиданием. — Ты ничего о ней не слышала, тогда?
— Боюсь, что нет. Хотя если я наткнусь на дьявола во время покупок, я обязательно спрошу, не видел ли он её.
Она смеётся, прижимая корзину повыше к бедру, но её внимание уже за моим плечом. Я, по-видимому, не дала ей ничего стоящего, чтобы унести домой, и она ускользает сквозь толпу к следующему лотку, где мужчина пытается выбрать лук с миром.
— Ты слышал об этом ужасном деле на севере? — спрашивает она его, наклоняясь с тем же самым шёпотом.
Я поворачиваюсь обратно к Освальду, плачу ему, засовываю товары в корзину и шагаю в толпу.
Священник. Женщина. Дьявол.
На севере полно священников, полно женщин, достаточно несчастных, чтобы их знать, и, если верить половине святых людей, дьяволы прячутся под каждой расшатанной половицей и подозрительной репой. Это не обязательно Гидеон. Это почти наверняка не Гидеон. Когда мы покидали Бесвик, он всё ещё был там, срывая голос на деревню, которая уже слишком привыкла к крикам, и если только он не начал отращивать крылья, он никак не мог последовать за нами так далеко.
Он не знает, где мы.
Я протискиваюсь мимо носильщика, борющегося с мешком зерна, и почти цепляю корзину за угол рыбного лотка. Женщина проклинает меня. Я извиняюсь без всякого намерения и иду дальше.
Он не знает, где мы.
Гидеон знает дороги. Гидеон знает церкви. Гидеон знает, как заставить людей слушать, когда он надевает этот свой раненый, праведный голос и говорит им, что всего лишь пытается спасти свою сестру от того зла, что вцепилось в неё когтями. Если он ходил от прихода к приходу с моим именем на устах и огнём в глазах, многие помогли бы ему. Многие, кто счёл бы себя благочестивым за это.
Он не знает, где мы.