— Ты все равно сможешь видеться с Анджелой, даже если откажешься общаться с отцом. Когда он потребует разговора, можно просто сказать «нет».
При воспоминании о том, как лорд Филлипс потребовал поговорить с Монти на вокзале и тот подчинился, вспыхивает защитная ярость. Монти разыграл легкомыслие, но все равно послушался. Как он не замечает, насколько сильно угождает человеку, которого, по его словам, ненавидит? Почему не ушел из семьи сам, а ждал, пока достаточно выведет отца из себя и убедит лишить наследства? Почему согласился на сделку, обязывающую вернуться, если когда-нибудь женится?
Неужели…
Неужели он хочет сохранить их связь, какой бы ядовитой она ни была? Боится потерять отца окончательно? Он оттолкнул его ровно настолько, чтобы не разорвать отношения полностью. И лорд Филлипс не единственный, с кем Монти поступил так же. То же самое было с его первой любовью, Козеттой: он продолжал с ней сексуальные отношения, хотя мог отказаться. Почему он так боится потерять людей, которые причиняли ему боль?
Лицо Монти каменеет.
— Я не могу тебе этого объяснить, и ты уже знаешь больше, чем следовало. Возвращайся на свидание.
Упираю руки в бока и прожигаю его взглядом.
— Я вообще не хотела туда идти. Я пришла туда, где хотела быть.
Он закатывает глаза.
— Я говорил тебе не бегать за теми, кому ты неинтересна.
— Я бегаю за тобой, Монти? Или просто переживаю, блядь, за своего друга? Неважно, испытываешь ты ко мне романтические чувства или нет, мы друзья, и я не позволю тебе меня оттолкнуть. Я хочу о тебе заботиться. А что касается твоей заинтересованности или ее отсутствия, ты не сказал ни единого чертова слова, которое убедило бы меня в одном или другом.
— Я учил тебя совсем не этому. В моей книге нет урока о том, что нужно требовать словесного подтверждения чужой симпатии. Ты должна наблюдать, делать выводы и действовать соответственно...
— Мне плевать, чему ты меня учил. Возможно, ты считаешь, что леди должна сидеть и ждать, пока поклонник докажет, что ее достоин. И я понимаю, почему не стоит унижаться перед возлюбленными, которые не могут дать тебе необходимого. Но сейчас речь не о твоем исследовании. Речь о нас с тобой. И ты, блядь, способен на нечто лучшее, чем тот жалкий завуалированный отказ в карете. Если не хочешь меня в романтическом смысле, так и скажи. Если хочешь, чтобы мы остались просто друзьями, скажи и это, но тогда обращайся со мной как с настоящим другом. Не отталкивай меня. Не решай за меня. Не веди себя как мудак.
Он то сжимает, то разжимает ладони, а на лице ледяная маска сменяется скрывающейся под ней уязвимостью. В конце концов уязвимость побеждает, и Монти отворачивается.
— Почему после всего услышанного ты вообще ждешь от меня чего-то лучшего? Я рассказал тебе об опасной жизни. О неподъемных долгах. Рассказал, как поступил с Козеттой, как использовал ее...
— Даже не смей прикрываться ею. Ты осознал свою ошибку. Чувствуешь вину за то, как с ней обращался, и я не видела, чтобы с тех пор ты поступал так с кем-то еще, если не считать редких кокетливых шуточек.
— Даже когда мы были вместе, я относился к ней недостаточно хорошо. Поэтому она и ушла от меня к другому.
Подхожу ближе и наклоняюсь, вновь попадая в поле его зрения.
— Козетта была мудачкой, Монти. Она сама решила уйти. Считал ты, что заслужил это, или нет, ее отказ застал тебя врасплох. Он причинил тебе боль.
Монти резко поворачивается ко мне, наклоняется ближе и цедит сквозь зубы:
— Да, она причинила мне боль, но я ответил ей тем же. Потому что именно так я и поступаю. Я причиняю людям боль. Иногда молчанием, потому что скрываю от них правду. Иногда просто потому, что я жесток. Я причиняю им боль. И я...
Его лицо искажается.
— Я причиню боль тебе, Даф. Обязательно причиню, и я, блядь, этого не вынесу.
Боль в его голосе пронзает сердце. Поднимаю руку и кладу ладонь ему на щеку, не позволяя отвести взгляд.
— Монти, неужели ты не понимаешь, что сделал? Ты уже причинил мне боль, пытаясь ее не причинить.
Он едва заметно качает головой, но от моей руки не отстраняется.
— Потом будет хуже.
— Почему ты так думаешь? Почему считаешь себя настолько плохим и сломанным? Кому ты по-настоящему причинил боль, просто оставаясь собой? И не смей снова вспоминать Козетту, — последние слова вырываются рычанием.
Уголки его глаз опускаются, а голос начинает дрожать.
— Я обращался со своей... со своей матерью как с гребаным домашним животным.
Могу лишь представить, как сильно это его мучает. Как все счастливые воспоминания об играх с существом, которое он считал своей подругой-лисицей и лишь позднее узнал, что она всегда была фейри, потемнели в тот миг, когда открылась правда о его родной матери.
Убираю с его лба влажный завиток.