Телеграмму в Псков Всеволод отправил прямо из комендантской канцелярии. В крепости был свой телеграф. Пока муж писал на бланке, я стояла у окна и смотрела на серый двор.
— Ты точно не видела брешей? — спросил он, не отрываясь от дела. Голос у него был ровный, но я слышала, что раздражение ещё не прошло. — Ни на двери, ни внутри?
— Точно! — вырвалось у меня громче, чем следовало. На нас обернулся дежурный, и я прибавила тише: — Узор не нарушен. Только поблек, но, думаю, это связано со смертью...
Горло свело, и я не договорила. Не хотелось произносить вслух, что князь Юсупов умер. Будто это что-то могло изменить...
Всеволод кивнул, дописал и подал бланк дежурному.
Во дворе я запахнула шубку и подняла воротник. Мороз за утро не отпустил, и дышать приходилось через мех. Снег лежал повсюду, но дорожки были расчищены. Всеволод взял меня под руку и повёл к саням.
— Коли узор поблек, значит, князь давно его не подновлял, — он продолжал разговор так, словно мы его и не прерывали. — Ты не знаешь, когда Государь был у Оболенского в последний раз?
Я пожала плечами.
— Нет. Он совсем отстранил меня от этих поездок.
Всеволод нахмурился.
— В первую очередь Павла Дмитриевича надобно везти сюда. Но прежде его надобно привести к присяге, а это день, не меньше.
Он раздражённо потёр глаза.
— И Псков. И всё срочно.
Посадив меня в сани, Всеволод помедлил, достал часы и щёлкнул крышкой.
— Второй час. Мы с утра не ели. Заедем куда-нибудь, прежде чем ехать дальше.
При слове «ели» я вспомнила минуты, которые утром провела в уборной. И как долго умывалась потом ледяной водой. А следом неловкое, неуместное поздравление от Натальи Михайловны, чей дар мне был прекрасно известен.
Эту мысль я додумывать не стала и посмотрела на мужа снизу вверх.
— Ты прав. Дел много. Надо поесть.
Взгляд у Всеволода потеплел. Он забрался в сани рядом со мной, укрыл нас полостью и, прежде чем велеть кучеру трогать, произнёс негромко:
— Как устанешь, скажи мне, Саша. Не терпи.
— Скажу, — пообещала я, покривив душой.
Глава 2-4
Обедать мы поехали в «Донон». Он мне полюбился после того раза, когда Всеволод кормил меня пломбиром, и здесь мы бывали чаще всего.
Когда мы въехали в арку, из саней с охраной уже вышли двое: один остался на тротуаре, а второй вошёл с нами и ждал в дверях, пока метрдотель, узнав Всеволода, кланялся и вёл нас мимо общей залы наверх, в отдельный кабинет. В зале было светло от электричества и зеркал. Кто-то за дальним столом поднялся было навстречу, но наш человек шагнул ему наперерез, и тот сел обратно, сделав вид, что просто поправлял стул.
Слухи расходились быстро, и скоро поговорить со Всеволодом захочет половина города. Потому он и велел никого к нам не подпускать.
В кабинете стол был накрыт на двоих. Всеволод, не раскрыв карточки, заказал для меня паровую стерлядь, как заказывал всякий раз с того первого обеда, когда я попробовала её и потом ела здесь только её, а себе ростбиф.
Я кивнула было, и тут меня затошнило от одной только мысли о бледной рыбе в прозрачном соусе.
— Нет, — произнесла я торопливо. — Мне не стерлядь. Бульон и пирожки.
Всеволод коротко, вопросительно взглянул на меня. Стерлядь, как Донон, была традицией.
— Я замёрзла, — ответила я на невысказанный вопрос. — В крепости было холодно, и в санях. Хочу горячего.
Он поверил. Отпустил официанта и прибавил вдогонку, чтобы чай подали тотчас, не дожидаясь обеда.
Когда подали бульон, я выдохнула с облегчением, не почувствовав тошноты. Голода, однако, я тоже не чувствовала, но взяла ложку и заставила себя есть. Пирожок оказался с капустой, и его я тоже съела целиком. Всеволод сидел напротив и без особой охоты резал ростбиф. До рта он доносил не каждый кусок; чаще вилка застывала посреди движения, и муж, очнувшись спустя несколько секунд, моргал и опускал остывшее мясо на тарелку.
Сказать ему, что меня мутит, было бы проще всего.
Я ведь не была дурой. И догадывалась...
Но ещё я прекрасно знала, что будет дальше: Всеволод велит закладывать и отправит меня домой, и я его не переспорю.
А как мне ехать домой? Надо смотреть щиты, и смотреть их, кроме меня, некому. Юсупова убили, послы налетели во дворец, как вороньё на падаль, и Государь остался с ними один. Собор под Псковом, верно, придётся глядеть своими глазами. Павел Дмитриевич слабее отца, это всем известно, и если ему придётся ставить щиты, ему понадоблюсь я.
Я доела бульон и взяла ещё один пирожок.
Всеволод отложил нож.
— Ты бледна, Саша.
Я опустила глаза в тарелку и отозвалась прежде, чем он успел прибавить что-нибудь ещё:
— Немудрено. Мы оба поднялись до света, а я с тех пор не ела.
В крепости Оболенский сказал, что я за год так и не выучилась лгать. Выходит, выучилась.