— Щиты в Присутствии целы, Ваше Величество. Все до единого.
По его лицу нельзя было понять, рад он или нет.
— Что же. Тогда в ближайшие часы у вас, Всеволод Кириллович, Александра Николаевна, одно дело: удостовериться, что стоят и другие щиты. Прежде всего поезжайте в Петропавловку. После этого, Всеволод Кириллович, телеграфируйте в Псков Николаю Дмитриевичу. Вести от него должны были прийти ещё на рассвете, а их пока нет. Я хочу знать, отчего.
— Слушаюсь, Ваше Величество. — Всеволод помедлил. — Когда вы будете принимать послов, мы с княгиней будем в Петропавловке. Негоже вам в такой день оставаться с ними одному.
Он сказал это тихо и глядя Государю в лицо. Император в ответ посмотрел на него долгим взглядом, которого я у него не любила, потому что прочесть по нему нельзя было ничего.
— Негоже, — согласился он. — Однако надобно. Поезжайте. Щиты важнее всего.
Глава 2-3
В Петропавловке охрана стояла и у первых ворот, и у вторых, и во внутреннем дворе, где год назад было тихо. Внутри бастиона мы прошли по уже знакомому длинному коридору до самого конца, к последней двери. Чем ближе мы подходили, тем сильнее ныло у меня в груди, под самым горлом. Почти год прошёл, а думать о Михаиле Оболенском спокойно я так и не выучилась.
Потом я отвлеклась, и тревога отступила. Дверь в камеру была другая. В прежней — глухой и тёмной — прорубили небольшое прямоугольное окошко как раз напротив лица. Его застеклили, и внутри поставили решётку. Теперь через него можно было видеть Оболенского, не входя.
И он мог видеть нас.
Сперва я взглянула на щиты, и мне показалось, изморозь чуть поблекла. Я не была уверена. Зажмурилась, потёрла глаза и посмотрела снова. Узор был на месте и лежал плотно, без единого разрыва. Он источал привычный тусклый свет.
Тряхнув головой, я шагнула к Всеволоду, который уже стоял напротив окошка, и тоже в него заглянула.
Оболенский сидел на койке, спиной к стене, и смотрел прямо на дверь, точно ждал. За год волосы у него отросли, лицо высохло и заострилось. Но глаза остались прежние. Злые, до краёв полные ненависти.
Я не знала, для чего Государь держит его здесь. Не знал и Всеволод. Никто не знал.
Глядя нынче на Оболенского, не в первый раз я подумала, что это огромная ошибка.
Всеволод скосил на меня глаза. Я кивнула: щиты целы, и внутри, на стенах камеры, лежала та же изморозь. Он отступил от двери, я за ним, и мы уже шагнули прочь, когда из-за двери донеслось:
— Александра Николаевна! Куда же вы?
В голосе княжича прозвучала всё та же ленивая насмешка, что и год назад.
— Так давно не заходили, и даже не поздороваетесь со старым другом.
Я остановилась и взглянула на мужа. Всеволод едва заметно мотнул головой: не ходи. Я всё же вернулась к окошку. Я не позволила себе бояться Михаила Оболенского год назад, не позволю и нынче.
— Здравствуйте, Михаил Андреевич.
Он улыбнулся.
— Какими судьбами? Да ещё и с дражайшим супругом. — Он чуть поклонился Всеволоду. — Я, признаться, от гостей отвык и одичал. Его милость не часто меня балует.
Михаил вдруг прищурился и по-звериному потянул носом воздух, принюхиваясь. Улыбка сошла с его лица, и он посмотрел на меня внимательнее и резко поднялся с койки. Мне стоило усилий остаться на месте и не отпрянуть от окошка.
— Случилось что?
Он подступил к двери вплотную, и лицо его оказалось в ладони от моего. Нас разделяли только стекло и решётка.
На миг я растерялась, но после с досадой поняла: платье. Чёрное траурное платье.
— Хотела взглянуть, как вам здесь живётся.
— Не верю. — Он ласково покачал головой. — Вы за год так и не выучились врать, Александра Николаевна.
И рассмеялся. Смех у него вышел хриплый, похожий на воронье карканье, и он резко оборвал его, приник к стеклу и заговорил быстрым, лихорадочным шёпотом, глядя мне в глаза:
— Я же вижу, что случилось. Иначе вы бы не пришли. На вас чёрное, а на вашем дражайшем супруге лица нет. Кто-то умер, Александра Николаевна. Кто-то, по ком вы носите траур. Кто? Скажите мне. Скажите, вы ведь хотите, я вижу, что хотите...
Говорил он всё быстрее, и стекло перед его губами помутнело от жаркого, частого дыхания. Я смотрела в его глаза и не могла отвести своих.
Пальцы Всеволода сомкнулись на моём локте, и он потянул меня прочь от двери. Шёпот за спиной не прекращался, только становился тише, и оборвался лишь тогда, когда мы вышли из коридора на лестницу и за нами затворили дверь.
Там Всеволод остановился и повернул меня к себе.
— Не стоило к нему подходить, Саша. — Он говорил негромко, но с таким раздражением, какого я давно от него не слышала. — Он только этого и добивался.
Нехотя я кивнула. Я не могла понять, что на меня нашло, ведь прежде я старалась держаться от Оболенского подальше и радовалась, когда Государь не брал меня на встречи с ним. Я так разозлилась на себя за эту глупость, что загорелось лицо.