Новой науке* их начали учить недавно: у убийцы должны быть повод, возможность и средство. Нет хотя бы одного — подозревать человека можно, а обвинять — нет. Поверх нового шло старое, известное всякому, кто учился: ищи, кому выгодно.
Игнату наука понравилась. В книге, по которой их учили, он нашёл немало верного. Он только не думал, что однажды новую науку станут применять к нему.
— Повод слабоват, ваше превосходительство, — произнёс Игнат. — Личное дворянство. За такое не убивают.
Обручев не ответил, и Игнат про себя прибавил то, чего вслух говорить не стал: повод ещё надобно доказать. Что он знал о ходатайстве. Что князь ему о нём говорил. Свидетелей тому не было.
Он понимал и другое. Обручеву он подходил как нельзя лучше: выродок, менталист, одним из последних ушёл со службы, и ходатайство в папке само лезет в руки. И генерал с радостью его утопит, даже если сам в этот повод не верит. Просто за то, кто такой Игнат Корнев и кто такой Фёдор Степанович Обручев.
Он выпрямился.
— Что от меня требуется, ваше превосходительство?
Обручев поднял брови. Он, верно, ждал оправданий и приготовил их выслушать, а теперь вся подготовка пошла насмарку.
— О чём ты?
— Сидеть дома? Жетон сдать?
Генерал помолчал. Игнат знал, что арестовать его сейчас было бы слишком, а отпустить с миром после такого разговора тоже нельзя, это всё равно что сказать: пошутил.
— Жетон на стол, — велел Обручев. — Подписку о невыезде дашь у адъютанта. Из Петрограда ни ногой. В здание без вызова не входить.
Игнат отстегнул жетон, подержал его с мгновение на ладони и положил на стол рядом с ходатайством.
— Слушаюсь.
Он вышел и пошёл по коридору к адъютанту, и на полдороге увидел её.
Она стояла у окна, светловолосая, с низко собранным узлом, и говорила с кем-то из канцелярии. Игнат решил пройти мимо. Не успел. Она повернулась, увидела его, прервала беседу и подошла первая.
Взгляд её скользнул по его груди, туда, где слева на мундире полагалось быть жетону и где его теперь не было, потом в сторону, на дверь генеральского кабинета, и обратно.
— Игнат... — Она запнулась. — Игнат Иванович. Вас отстранили?
Игнатом она звала его летом, в том дурацком саду с дурацкой музыкой. Он вздрогнул, услышав своё имя, и тут же приказал себе выказывать слабости. Только не перед ней. Ни за что.
Он откашлялся.
— Временно, — произнёс он сурово.
Надо было уйти. Он не ушёл. Она тоже стояла, и свет из окна лежал у неё на волосах, и он смотрел на это, потому что смотреть ей в лицо было хуже.
Почему отстранили, она не спросила.
Потому что умная.
— Я сама только прибыла, — пояснила она. — Ещё ничего не знаю.
Она глядела на него. Он это видел и не глядел в ответ.
В начале осени, когда он сказал ей, что видеться им больше не следует, она назвала его деревянным непрошибаемым истуканом.
Была права.
— Желаю вам всяческой удачи, — сказал Игнат сухо. — А мне надобно к адъютанту, давать подписку.
Он поклонился и пошёл по коридору, не оборачиваясь, и думал о том, какие мягкие у неё были волосы.
У адъютанта он расписался, не вчитываясь, и спустился к выходу. На лестнице его окликнул Савелий Лисицын, и Игнат сделал вид, что не слышит, хотя слышал хорошо. Стыдно, но говорить с кем-нибудь ещё нынче было выше его сил.
На дворе было светло. Он отвык: из Присутствия ему случалось выходить либо ночью, либо на рассвете, а в полдень — никогда.
Он остановился на крыльце и не двинулся дальше, потому что идти было некуда. Голова после разговора с генералом была тяжёлая, словно обухом по ней ударили. Внутри лежало слишком много: неподписанное ходатайство, отнятый жетон, подписка, её лицо, когда она сказала «Игнат» и поправилась.
Домой не тянуло. Снимал он приличное жильё: две комнаты в доходном доме, хозяйка сама прибирала и всё пыталась накормить его хоть завтраком. Но он приходил туда спать, а остальное время проводил здесь, на службе.
Службы больше не было.
Всеволоду надо было дать знать. Но позже. Всеволод станет тревожиться, будет настаивать на поверенном, а всякий разговор сейчас был Игнату что кость в горле.
Он поднял воротник, ссутулился, сунул руки в карманы и пошёл со двора куда глаза глядят.
__________________
* Речь идет о реальной книге, Ганса Гросса "Руководство для судебных следователей". Его считают родоначальником научной криминалистики, сама книга была написана в конце XIX века.
Глава 4.1
Ждать аудиенции пришлось долго. Времени, чтобы обдумать то, о чем я думать не хотела, было вдоволь.
Сказать или не сказать.
Тошнота ушла, я больше её не чувствовала. Осталась только усталость, какой я не знала прежде, и мне всё казалось, что она видна со стороны.
Но сказать Всеволоду означало признаться во всё разом. Что он сделает потом, я знала. Но знала я и то, что после такой телеграммы Государь отправит в Псков нас обоих. Без меня там делать нечего. Щиты вижу только я. Усилить нового князя Юсупова могу только я.