— Определи, что значит работать. Если это требует использования правой руки для чего-либо, требующего силы хвата или тонкой моторики, то нет. Если это работа за столом и делегирование, то, возможно. — Она сверлит меня строгим взглядом. — Но, Мэттью, если ты не дашь ему зажить должным образом, у тебя могут быть необратимые повреждения. Снижение подвижности, хроническая боль, артрит в запястье к сорока годам. Удары по чему-либо стоят того?
Я думаю о лице Бет, когда она рассказывала нам об изнасиловании. О пустом, сломанном качестве ее голоса. О том, как она отшатнулась от прикосновения Сафи и чуть не сломалась на кухонном полу.
— Да, — говорю я без колебаний.
Доктор Шарма изучает меня долгим взглядом, затем вздыхает. — По крайней мере, ты честен. Идем, загипсуем тебя. Какой цвет хочешь?
— Цвет?
— Для гипса. У нас есть несколько вариантов. Большинство взрослых выбирают черный или темно-синий, но у нас есть яркие цвета, если ты чувствуешь себя авантюрно.
Абсурдность выбора цвета гипса, пока травма Бет все еще так свежа, кажется сюрреалистичной.
— Черный. (Но это и практичный цвет... На случай, если случайно на него попадет кровь...) Неважно. Мне все равно.
— Черный, так черный. — Она ведет меня в другую комнату, где другой техник ждет с материалами для гипса.
Процесс странно медитативен — теплое, влажное обертывание гипсовым материалом, осторожное формование вокруг запястья и кисти, постепенное затвердевание по мере высыхания. Все заключено в черный стеклопластик.
— Держи в сухости, держи приподнятым, когда возможно, и, ради всего святого, не бей ничего больше, — инструктирует доктор Шарма. — Я назначу повторный прием через две недели, чтобы проверить прогресс заживления. Швы, которые я наложила, растворимые, но если будут проблемы, мы сменим гипс, чтобы я могла их проверить. И, Мэттью? — Она ждет, пока я встречусь с ней взглядом. — То, через что прошла Бет, ужасно. Но разрушение себя не поможет ей исцелиться. Ты нужен ей функциональным, а не мучеником собственной вины.
— Я постараюсь это запомнить.
— Постарайся. — Она протягивает мне рецепт. — Обезболивающее. Принимай, если понадобится. В управлении болью нет ничего постыдного.
Я беру рецепт, но, вероятно, не буду его выполнять. Мне никогда не нравилось, как обезболивающие на меня действуют — сонливость, отстраненность, неспособность быстро реагировать, если нужно. А сейчас, когда Бет нуждается в защите, я не могу позволить себе быть менее чем настороже.
Себ ждет, когда я появляюсь, и, взглянув на мою загипсованную руку, ухмыляется.
— Очень модно. Прямо подчеркивает твои глаза.
— Ещё одно слово — и я тебе с разбегу лбом в челюсть пропишу, так что отвали. — (Он вообще понятия не имеет, что я сейчас ему выдал…)
— Вот это дух! — Он встает, убирая телефон. — Идем, вернемся, пока кулинарные эксперименты Сафи действительно кого-нибудь не убили. С надеждой, что Бет уже уговорила ее заказать доставку.
Дорога обратно в его дом проходит в тишине, оба потеряны в своих мыслях. Я все еще перевариваю все — предложение Себа рассказать Бет об Изабелле, его угрозу разбить мне лицо, если я снова причиню ей боль, реальность того, что я теперь частично недееспособен на следующие шесть недель.
Но в основном я думаю о Бет. О том, как она схватила меня за руку во время осмотра и держалась, будто я был единственным, что удерживало ее в реальности. О том, как она попросила меня не уходить от нее снова, со всей тяжестью моего предыдущего ухода в этих словах.
О том, как, возможно, возможно, Себ прав, и мне нужно перестать позволять страху делать выбор за меня.
Ворота поместья Себа открываются, и я вижу свет на кухне. В окно я замечаю Сафи, оживленно жестикулирующую, в то время как Бет стоит у стойки, с легкой улыбкой на лице.
Она улыбается. После всего, она все еще может улыбаться.
— С ней все будет хорошо, — тихо говорит Себ, следуя за моим взглядом. — Потребуется время, и будет трудно, но Бет — боец. Она справится.
— Я знаю. — И я знаю. Бет пережила худшее, чем я даже осознавал, и она все еще стоит. Все еще борется.
Вопрос в том, буду ли я достаточно силен, чтобы стоять рядом с ней. Впустить ее, несмотря на все мои страхи. Довериться, что, возможно, возможно, я смогу защитить и Изабеллу, и Бет, не жертвуя одной ради другой.
Себ паркуется, и мы идем внутрь. Запах чего-то горящего ударяет в нос, и я слышу голос Сафи, притворно возмущенный.
— Онг не подгорело, оно карамелизировалось!
— Оно буквально горит. — Голос Бет, и, Христос, в нем слышно настоящее веселье.
— Незначительное техническое различие. — Ответ Сафи пропитан негодованием.
Мы поворачиваем за угол на кухню и видим Сафи, размахивающую кухонным полотенцем над дымящейся сковородой, в то время как Бет стоит на безопасном расстоянии, теперь на ее лице настоящая улыбка. Она маленькая, робкая, но она есть.
Ее глаза сразу находят меня, оценивая гипс. — Насколько плохо?
— Два сломанных сустава, трещина в запястье. Шесть-восемь недель. — Я поднимаю загипсованную руку. — Могло быть хуже.