Я все еще сжимаю руку Мэттью, мои костяшки побелели от силы. Он не жалуется, не пытается вырваться, просто сидит и позволяет мне держаться столько, сколько мне нужно.
Доктор Шарма укрывает меня простыней и дает мне минуту, чтобы прийти в себя, прежде чем говорить. — Я не увидела серьезных разрывов или травм, что хорошо. Есть некоторые синяки и небольшие ссадины, которые должны зажить сами. Я выпишу тебе антибиотики в качестве меры предосторожности и ускорю тесты на ЗППП. Результаты должны быть скоро.
Я киваю, все еще пытаясь взять дыхание под контроль.
— Ты можешь одеваться. Я снова выйду. — Она смотрит на Мэттью. — А затем я хотела бы взглянуть на твою руку. Кровотечение нужно остановить.
Мэттью качает головой. — Я в порядке.
— Ты капаешь кровью на простыню моей пациентки, — сухо говорит доктор Шарма. — Ты не в порядке. Но мы обсудим это, когда Бет оденется.
Она выходит, и я наконец отпускаю руку Мэттью. На ней глубокие красные следы от моих пальцев, и я сразу чувствую вину.
— Прости, — шепчу я.
— Не надо. — Его голос груб. — Не извиняйся за то, что тебе нужно было за что-то держаться.
Он снова отворачивается, пока я одеваюсь, давая мне уединение, даже несмотря на то, что мы уже пересекли так много границ сегодня. Когда я снова одета, чувствуя себя немного более человечной, я говорю ему, что можно повернуться.
Доктор Шарма возвращается и сразу сосредотачивается на Мэттью. — Так. Дай посмотреть твою руку.
— Все в порядке, — протестует Мэттью, но она уже разворачивает пропитанную кровью простыню с профессиональной эффективностью.
Вид его костяшек заставляет меня ахнуть. Они разорваны, опухшие, кожа висит рваными лоскутами. Его запястье — пятнисто-фиолетовое, оно повреждено гораздо серьезнее.
— Это НЕ в порядке, — строго говорит доктор Шарма. — Ты нанес значительный ущерб. Мне нужно осмотреть ее должным образом, очистить, вероятно, зашить. Пойдем со мной в ванную, где есть доступ к воде.
— Я не могу. — Глаза Мэттью возвращаются ко мне. — Бет нужна...
— Не уходи. — Слова вырываются, прежде чем я успеваю остановить их, маленькие и жалкие. — Пожалуйста, не уходи от меня снова.
Слово «снова» повисает в воздухе, тяжелое от значения. Он уже уходил от меня однажды, вышел из моей квартиры и заставил меня чувствовать себя ошибкой. Я не вынесу, если он уйдет снова, даже если просто в другую комнату.
— Никогда. — Отвечает он, не сводя с меня глаз. Доктор Шарма оценивает ситуацию клиническим взглядом.
— Я могу осмотреть его здесь, если тебе будет так комфортнее, — предлагает она. — Это не идеально, так как мне нужно промыть рану, но это выполнимо.
— Здесь, — подтверждаю я. — Пожалуйста. Просто не заставляй его уходить.
— Хорошо. — Доктор Шарма достает больше припасов из сумки. — Мэттью, сядь на край кровати. Бет, возможно, тебе стоит отвернуться. Мне придется промыть раны, и это будет не очень приятно.
Но я не отвожу взгляд. Не могу. Потому что Мэттью сидел во время моего осмотра, направлял меня через панику, и теперь моя очередь быть присутствующей в его боли.
Его боль — моя боль.
Доктор Шарма работает с отработанной эффективностью, промывая разорванные костяшки антисептиком, от которого челюсть Мэттью сжимается. Я смотрю, как он заставляет себя сидеть неподвижно, не вздрагивать, сохранять этот осторожный контроль, даже когда она явно причиняет ему значительную боль.
— Ты сломал по крайней мере две костяшки, — замечает она. — И, вероятно, сломал запястье. Я могу зашить кожу, но тебе понадобится рентген. Вероятно, гипс.
— Позже, — цедит Мэттью.
— Не позже. Скоро. Сегодня, пожалуйста. Эти травмы могут привести к необратимым повреждениям, если их не лечить должным образом. — Она смотрит на меня. — Бет, можешь убедить своего друга быть благоразумным?
Я встречаю взгляд Мэттью. — Сделай рентген. Пожалуйста. Ты не сможешь никого защитить, если твоя рука будет навсегда повреждена.
Логика доходит до него так, как медицинский совет доктора Шармы не дошел. Он один раз кивает, сдаваясь.
— Хорошо. — Доктор Шарма начинает зашивать его костяшки аккуратными, точными движениями. — Сейчас будет колоть.
Мэттью не издает ни звука, когда игла снова и снова пронзает его кожу, закрывая рваные раны. Я смотрю на его лицо, вижу боль, которую он сдерживает, и чувствую прилив чего-то, чему я не могу дать имя.
Благодарность, возможно. Или связь. Или осознание того, что этот человек, которого я едва знаю во многих отношениях, только что выдержал мой самый уязвимый момент и теперь позволяет мне видеть его.
— Вот, — говорит наконец доктор Шарма, завязывая последний шов. — Держи в чистоте и сухости. Никаких ударов по стенам или чему-либо еще по крайней мере шесть недель. — Должно быть, она работала на Себа раньше, так как ее «чему-либо еще» звучало многозначительно.
— Не обещаю, — бормочет Мэттью, но в его голосе нет юмора.