Она делает шаг ко мне, затем останавливается, неуверенность пробегает по ее лицу. Мы все это время танцевали вокруг физического контакта. Она уважает мое пространство, никогда не настаивает, но я вижу, как сильно она хочет обнять меня. Как дорого ей стоит сдерживаться. Я замечала, как она десятки раз за последние две недели тянулась ко мне, только чтобы остановиться и отдернуть руку. Видела, как ее руки неуверенно зависают, прежде чем она заставляет их опуститься по бокам.
Это, должно быть, убивает ее. Сафи всегда была тактильной, выражала любовь через прикосновения так же естественно, как дышала. Подавлять этот инстинкт, ставить под сомнение каждый жест, постоянно проверять себя рядом со мной — я знаю, как тяжело это для нее.
Я принимаю решение, прежде чем успеваю слишком много думать. Я делаю шаг вперед и обнимаю ее.
Сафи застывает на мгновение, будто боится даже неправильно дышать, затем ее руки осторожно обхватывают меня. Она держит меня так, будто я сделана из стекла, и, возможно, так и есть, но сейчас объятие ощущается меньше как ловушка и больше как поддержка.
— Я так рада, — шепчет она мне в волосы. — Очень, очень рада.
Мы стоим так долгое мгновение, и когда я наконец отстраняюсь, я понимаю, что плачу. Не теми паническими, испуганными слезами, которые нападали на меня случайно всю прошлую неделю, а чем-то более чистым. Облегчением, возможно. Или благодарностью за то, что у меня есть кто-то, кому я так важна.
— Это в первый раз, — мягко замечает Сафи, ее собственные слезы текут. — Когда ты позволила мне обнять себя.
— Я знаю. — Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. — Это было хорошо. Нормально.
— Нормальность — это хорошо. — Ее улыбка робкая, но искренняя. — Мы будем брать всю нормальность, какую сможем.
Она сжимает мою руку один раз, прежде чем вернуться к чаю, и я замечаю, как она пытается взять себя в руки. Старается не делать из этого слишком большое событие, хотя я вижу, как много это для нее значит. Тот факт, что я могу принять ее прикосновение снова, что я даже начала его — это знак того, что, возможно, я не так сломана, как чувствую.
— Хочешь? — Она протягивает мне кружку, и я киваю, усаживаясь за кухонный островок, пока она возится с пакетиками чая и молоком.
— Себ в саду, — говорит она непринужденно. — Проверяет камеры наблюдения. Мэттью в библиотеке, кажется. Работает с ноутбуком, хотя, Бог знает, как он печатает с этим гипсом.
Упоминание Мэттью вызывает трепет в моей груди. Он был так постоянен эти две недели, всегда рядом, но никогда не навязчив. Я начала полагаться на его присутствие способами, которые не совсем готова рассматривать.
Воспоминания начались на третий день. В один момент я в порядке, вовлечена в разговор или читаю книгу, а затем что-то — запах, звук, то, как свет падает на комнату — запускает их. Внезапно я снова в том клубе, чувствую, как комната кружится. Снова на том диване, не в силах пошевелиться или закричать. Снова в своем теле, которое насилуют способами, которые я до сих пор не могу полностью осознать.
Худшее случилось во время ужина на прошлой неделе. Себ заказал тайскую еду, и запах базилика ударил не туда. В один момент я тянулась за спринг-роллами, в следующий я была снова в машине Алекса, чувствуя запах одеколона, пота и страха. Я уронила тарелку, звук бьющегося о плитку фарфора вернул меня в настоящее, но не раньше, чем все увидели, как я полностью отключилась.
Мои руки тряслись так сильно, что я не могла их контролировать. Мое зрение сузилось до одной точки, и в один ужасающий момент я не могла вспомнить, где я. Не могла отличить прошлое от настоящего, не могла заземлиться в здесь и сейчас.
К их чести, никто не поднял шума. Себ тихо убрал разбитую тарелку, пока Мэттью вел меня к дивану со спокойными, ровными инструкциями по дыханию. Сафи сидела рядом, но не касалась, просто присутствовала. Они не требовали объяснений и не заставляли меня говорить о том, что я видела в голове.
Они просто позволили мне быть сломленной, не пытаясь «починить» меня.
Так было две недели. Никакого давления, никаких ожиданий. Если я хочу прятаться в своей комнате весь день, они позволяют. Если я хочу сидеть в саду, кто-то всегда готов присоединиться, не заставляя разговаривать, просто разделяя пространство. Если мне нужно побыть одной, они уважают эту границу.
Отсутствие разговоров об этом — облегчение. Так много людей, столкнувшись с травмой, чувствуют необходимость обсуждать ее. Проговаривать, задавать навязчивые вопросы под видом заботы. Но Себ, Сафи и Мэттью каким-то образом поняли, что я заговорю, когда буду готова, а до тех пор мне просто нужно их присутствие.
Мэттью был... надежным. Это слово продолжает приходить на ум. Он рядом, но не навязчив, защищает, но не контролирует. Его сломанная рука — постоянное напоминание о ярости, которую он чувствовал из-за меня, но он никогда не поднимает эту тему. Никогда не делает свое насилие частью моей травмы.
Иногда я ловлю его взгляд, в котором читаю что-то, чему не могу дать название. Вина, возможно. Или беспокойство. Или что-то совсем другое, что я не готова назвать. Но он никогда не настаивает, никогда не требует больше, чем я готова дать. Он существует в моем пространстве как хранитель — молчаливый, бдительный, надежный.