— Да. — Мой голос звучит маленьким.
Она оставляет простыню и выходит, давая мне уединение. Я смотрю на Мэттью, внезапно осознавая, насколько уязвимой я сейчас буду.
— Все в порядке. Ты в безопасности, я буду здесь все время. Обещаю. — говорит он тихо, читая мое колебание.
— Если скажешь мне уйти, я уйду. Ты здесь главная, Бет.
Я киваю и начинаю снимать брюки дрожащими руками. Мэттью сразу отворачивается к окну, давая мне уединение, даже несмотря на то, что он вот-вот увидит меня в самый уязвимый момент.
Когда я устраиваюсь под простыней, я зову, что готова. Доктор Шарма возвращается, и я вижу, как она замечает мою дрожь, то, как мои руки сжаты в кулаки. Мэттью поворачивается обратно и выглядит так, будто собирается протянуть руку ко мне, но не делает этого.
— Помни, ты можешь остановить это в любой момент, — мягко напоминает она. — Я буду объяснять все, прежде чем сделать. Сначала я проведу визуальный осмотр, затем использую зеркало для внутреннего осмотра. Это может быть некомфортно, но не должно быть больно. Если будет больно, ты сразу мне скажешь.
Я киваю, не доверяя своему голосу. Мэттью использует стул, на котором раньше сидела Сафи, пододвигая его ближе ко мне и располагаясь так, чтобы я могла ясно видеть его лицо. Его глаза впиваются в мои с интенсивностью, которая заземляет меня.
— Я начинаю, — говорит доктор Шарма.
В тот момент, когда я чувствую ее руки на себе — даже в перчатках, даже с клинической нежностью — мое тело деревенеет. Каждый мускул напрягается, дыхание становится поверхностным и частым, и я чувствую, как паника начинает подниматься по горлу. Моя рука вылетает и хватает Мэттью за руку. Я смотрю, как он поднимает свою забинтованную руку, задерживая ее в воздухе на мгновение, прежде чем его рука накрывает мою, прилагая мягчайшее давление. Ему больно, но ему все равно. Его боль не имеет для него значения.
Моя боль — его боль.
— Бет. — Голос Мэттью прорывается сквозь нарастающую панику. — Смотри на меня. Только на меня. Дыши со мной. Ты справишься, милая.
Я сосредотачиваюсь на его лице. На его темных глазах, которые видят слишком много, но сейчас видят именно то, что мне нужно, чтобы они видели — не мое тело, которое осматривают, а меня. Человека.
— Вдох на четыре, — тихо инструктирует он. — Задержка на четыре. Выдох на четыре.
Я пытаюсь синхронизировать дыхание с его счетом, но оно рваное, прерываемое ощущением прикосновения, осмотра, выставления напоказ.
— Ты отлично справляешься, — говорит доктор Шарма из-под простыни. — Я просто провожу визуальный осмотр сейчас. Без введения.
Слова должны успокаивать, но они просто напоминают, что впереди будет хуже. Что кто-то или что-то будет внутри меня, даже если это медицинский инструмент, даже если это необходимо. Воспоминание об Алексе, о том, как я была беспомощна, пока он...
— Бет, оставайся со мной. — Голос Мэттью теперь тверже. — Не уходи туда. Оставайся здесь. Прямо здесь. В этой комнате. Со мной.
Я заставляю себя сфокусироваться на его лице. На беспокойстве, вырезанном в каждой линии, на решимости удержать меня на месте, на заботе, которая исходит от него, даже когда его рука обернута в пропитанную кровью простыню.
— Я сейчас введу зеркало, — предупреждает доктор Шарма. — Ты почувствуешь давление. Помни, дыши.
В тот момент, когда она начинает, я сжимаю руку Мэттью так сильно, что, вероятно, оставляю следы.
— Все хорошо, — ровно говорит он. — Я держу тебя. Ты в безопасности. Это просто врач. Никто тебя не обижает. — Он не двигается, не вздрагивает. Он просто сидит, его глаза на моих.
Но это ощущается как боль. Ощущается как надругательство, я знаю в своем разуме, что это другое. Это медицинское. Это необходимо.
Это с моего согласия.
Мое дыхание становится неровным и прерывистым, частым и поверхностным, и я чувствую, как края зрения начинают сереть.
— Бет, дыши.
Голос Мэттью — единственный якорь, который у меня есть. — Вдох на четыре. Давай. Ты можешь это сделать.
Я пытаюсь... я заставляю воздух войти в легкие, моя грудь чувствуется раздавленной. Сосредоточься... Бет, сосредоточься на лице Мэттью, на его глазах, на том, как он смотрит на меня. Я единственная важная вещь в этот момент. ДЕРЖИСЬ... СТОЙ... Я впиваюсь пальцами глубже в его руку.
— Почти закончила, — говорит доктор Шарма. — Просто беру мазки. Еще тридцать секунд.
Тридцать секунд ощущаются как тридцать лет. Мэттью продолжает направлять мое дыхание, его голос ровный и спокойный, хотя я вижу напряжение в его выражении. Ему больно за меня, понимаю я. Больно, потому что мне больно, и он ничего не может сделать, чтобы это остановить.
Моя боль — его боль.
— Все. — Доктор Шарма убирает зеркало, и я почти рыдаю от облегчения. — Ты блестяще справилась, Бет. Самое трудное позади.