Пол склада холоден под моими ногами, и я чувствую запах — кровь, пот и страх, смешанные с индустриальным запахом бетона и металла. Это не как в фильмах, где насилие как-то чисто или отстраненно. Здесь оно бьёт по нервам — первобытное, осязаемое, настоящее.
Алекс почти неузнаваем. Его лицо — опухшее, кровавое месиво. Его пальцы изогнуты под неправильными углами. Кровь капает из множества порезов, собираясь в лужи на пластиковой пленке под его стулом. Он издает маленькие скулящие звуки, как животное в боли.
Мэттью видит меня первым. Его голова резко поднимается, нож все еще в руке, его выражение мгновенно меняется с холодного профессионализма на беспокойство.
— Бет... — Он делает шаг ко мне, будто собирается перехватить меня, защитить от этого.
Я поднимаю руку, останавливая его. — Не надо.
Он замирает, неуверенность мелькает на его лице. Я вижу, как он взвешивает варианты — уважать мою свободу воли или защитить меня от того, что, по его мнению, может навредить мне еще больше.
— Мне нужно сделать это, — говорю я, мой голос тверд, несмотря на то, как сильно колотится мое сердце. — Пожалуйста. Позволь мне сделать это.
После долгого мгновения Мэттью отступает. Его глаза не отрываются от меня, настороженные и обеспокоенные, но он дает мне пространство, о котором я прошу.
Я слышу шаги позади — Сафи, следующая за мной из офиса. Но она останавливается в нескольких метрах, давая мне пространство. Понимая, что это то, что я должна сделать одна, даже если она здесь как подкрепление.
Я подхожу ближе к Алексу, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от его залитых кровью ног. Вблизи повреждения видны еще яснее. Он дрожит, от боли, шока или страха — я не знаю. Может, от всего сразу.
Его глаза с трудом фокусируются на мне, щурясь сквозь отеки. Я смотрю, как узнавание медленно проступает — его зрачки расширяются, дыхание перехватывает.
— Ты, — хрипит он, слово едва различимо сквозь его разбитые, опухшие губы.
— Я, — подтверждаю я. — Назови мое имя, сука.
На мгновение никто из нас не говорит. Я просто смотрю на него — по-настоящему смотрю. На это, существо, этот жалкий предлог мужчины, который преследовал мои кошмары три недели. Это человек, который украл мое чувство безопасности, мою автономию, мою силу, мою самооценку. Он украл части меня самой, которые я, возможно, никогда не верну. Это. Я. Возвращаю. Себе. Силу. Свой Голос. Это МОЕ ВРЕМЯ.
Он выглядит таким маленьким теперь. Таким разбитым и жалким, привязанным к стулу и истекающим кровью. Совсем не похожим на монстра, которым я его рисовала в своей голове.
— Раньше я думала, что ты страшный, — говорю я наконец, мой голос спокоен. Почти клиничен. — Самое страшное, что когда-либо случалось со мной. Я боялась тебя — боялась, что ты найдешь меня снова, что ты сделаешь это снова, что я никогда не почувствую себя в безопасности.
Алекс издает маленькие звуки, будто хочет говорить, но не может.
— Ты надругался надо мной, — продолжаю я, каждое слово пропитано ядом. — Ты подсыпал мне наркотики, изнасиловал меня и выбросил, как мусор. Ты забрал у меня то, что я никогда не верну — ту ночь, те часы, чувство, что мое тело принадлежит мне и только мне.
Слезы смешиваются с кровью на лице Алекса, прорезая чистые дорожки через месиво. — Пожалуйста... — удается ему прошептать.
— Но знаешь, что я поняла? — Я приближаюсь, и он вздрагивает. Эта реакция посылает вспышку удовлетворения сквозь меня — он боится меня теперь.
— Ты не страшный. Ты не какой-то всемогущий монстр. Ты просто маленький испуганный мальчик.
— Мне жаль... — Алекс рыдает, слова вырываются прерывистыми всхлипами. — Мне так жаль... я не хотел... пожалуйста...
— Ты Ничто! — Я перебиваю его. Глядя на него сейчас, разбитого и истекающего кровью, жалкого, я вижу правду того, кто он есть. — Ты Никто. Ты ниже, чем просто какой-то жалкий человек, который не мог получить власть в своей жизни... так что взял ее у кого-то другого, только ты убедился, что они не могут дать сдачи, сделав себя победителем в какой-то жалкой игре власти, которую ты накрутил в своей голове, но... я отвлеклась — и время тикает, так что...
Голова Алекса опущена теперь, от стыда или просто потому что у него больше нет сил держать ее, я не уверена.
— Ты выбрал меня, потому что думал, что я слабая. Легкая. Кто-то, кто не будет сопротивляться, не заявит, не будет иметь значения.
Я приседаю, чтобы быть на уровне его глаз, убеждаясь, что он может видеть мое лицо ясно, несмотря на отек вокруг его глаз.
— Но я не слабая. Я не легкая. И я значу больше, чем ты когда-либо будешь значить.
— Пожалуйста, не убивай меня, — умоляет Алекс, слова сливаются воедино. — Пожалуйста... я сделаю что угодно... я сдамся сам... я...
— Ты ничего не сделаешь, — перебиваю я. — Потому что после сегодняшнего вечера тебя не станет. И знаешь почему?
Он не отвечает, просто смотрит на меня испуганными, опухшими глазами.