Это удовлетворительное ощущение — кость и ткани уступают под контролируемой силой. Кровь брызжет из его ноздрей, стекая по подбородку и на его хорошую деловую рубашку. Голова Алекса откидывается назад, он издает звук, наполовину крик, наполовину всхлип.
Металлический запах крови наполняет воздух, смешиваясь с потом и страхом Алекса.
— Свобода воли — такая прекрасная вещь, да? Алекс, я имею в виду, ты привязан, не можешь пошевелиться, можно сказать, тебя ограничили, хм-м-м... но я все еще могу двигаться. Тебе нравится издеваться на людьми, да? Забирать их свободу воли и причинять им вред... — Я выплевываю слова.
— Мэттью, — мягко говорит Себ, рассматривая свои перчатки, будто ничего не произошло. — Он не извинился за грубость. — Добавляет он.
Я смотрю на Алекса, чьи глаза слезятся от боли. Кровь хлещет из его носа, и он издает влажные, хлюпающие звуки, пытаясь дышать через него.
— Извинись.
— Пошел ты...
Я снова замахиваюсь кулаком, позволяя ему видеть удар. Позволяя ему ожидать столкновения.
— Извини! — кричит Алекс, кровь пузырится из его носа от силы слова. — Мне жаль, хорошо? Господи Иисусе...
— Лучше, — замечает Себ, будто хвалит собаку за выученный трюк. Он поворачивается ко мне.
— Принеси мою сумку, будь добр. — просит Себ.
Я знаю, какую именно сумку он имеет в виду. Она под компьютерным столом, черная сумка, которую мы расположили ранее. Я приседаю и достаю ее, вес знаком в моих руках. Я видел, что внутри, использовал некоторые из этих инструментов сам на прошлых заданиях. Каждый предмет тщательно выбран, тщательно обслуживается.
Я расстегиваю ее и начинаю выкладывать содержимое на стол, одно за другим. Медленно. Методично. Убеждаясь, что Алекс видит каждый предмет и может представить, для чего каждый из них может быть использован.
Молоток. Головка чистая, полированный металл, отражающий свет.
Плоскогубцы. Промышленной прочности, предназначенные для захвата и вырывания.
Канцелярский нож. Лезвие уже выдвинуто, блестит остротой.
Стяжки — больше, чем мы уже использовали. Разных размеров.
Пластиковая пленка. Уже расстелена под стулом Алекса, но есть и дополнительные рулоны.
Скотч. Два рулона.
Набор ножей разных размеров. Каждый предназначен для определенной цели.
Дыхание Алекса учащается с каждым предметом, который я кладу. Я слышу, как его дыхание перехватывает, как оно срывается на короткие, панические всхлипы. — Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста...
— Расскажи мне о Бет, — непринужденно говорит Себ, будто мы просто беседуем за чашкой кофе. — Расскажи, что ты с ней сделал.
— Я не... я не... я не знаю...
— Неправильный ответ. — Себ берет канцелярский нож, поворачивая его, любуясь им, все без комментариев.
— Давай попробуем снова. Что ты сделал с Бет Мэттьюз в субботу, 23 ноября?
— Я хочу адвоката, — пытается Алекс, хватаясь за юридические права, которых у него здесь нет. — У меня есть права...
— У тебя ничего нет, — говорю я ровно. — Ни прав. Ни адвоката. Ни выхода. Просто двое мужчин, которые очень заинтересованы в том, чтобы ты заплатил за то, что сделал.
— Я не знаю, о чем вы говорите! — Алекс кричит, его голос повышается до истерики. — Я никогда не слышал этого имени! Вы ошиблись человеком!
Мы с Себом снова обмениваемся взглядами. Он не признается. Они редко признаются, даже когда улики неопровержимы. Гордость, страх или какое-то извращенное чувство, что отрицание каким-то образом спасет их. Будто если они просто откажутся признаваться, это перестанет быть реальным.
— Это скучно, — говорит Себ. Он откладывает канцелярский нож и берет плоскогубцы. — Мэттью, подержи его руку.
Я подхожу сзади, сжимая левую руку Алекса, привязанную стяжками к спинке стула. Его пальцы дрожат, пытаясь сжаться в кулак, пытаясь спрятаться от того, что должно произойти.
— Нет! Нет, пожалуйста... — Алекс умоляет, вся бравада исчезла. — Я скажу вам все, что хотите! Только не...
— Скажи мне, что ты сделал с Бет, — терпеливо повторяет Себ.
— Я не... хорошо, хорошо! Я встретил ее в клубе! Мы говорили; мы танцевали — все было по обоюдному согласию! Она хотела этого!
Ложь заставляет мое зрение окраситься в красный. Моя хватка на его руке усиливается, пока он не начинает скулить, кости скрипят под давлением.
— Она была без сознания, — говорю я, мой голос низок и опасен. — Она не могла дать согласия. Ты подсыпал ей наркотики и изнасиловал ее.
— Нет! Она была пьяна, может быть, но ей это нравилось...
Себ берет один из пальцев Алекса — безымянный на левой руке — в плоскогубцы и поворачивает.
Крик, вырывающийся из Алекса, нечеловеческий — сырой и первобытный, полный агонии, прекрасная музыка для моих ушей. Звук разносится по складу, отражаясь от бетона и металла, наполняя пустое пространство свидетельством его боли.
— Попробуй снова, — спокойно говорит Себ, сохраняя давление. — Что ты ей дал?