Я по-прежнему пишу матери, по-прежнему навещаю её на выходных, а она по-прежнему ведёт себя так, будто вовсе не получала моих писем. Зато хотя бы помнит, кто я, пусть ей всегда кажется, что меня не было дольше, чем на самом деле, и это раздражает. Словно она не понимает, через что мне приходится проходить, чтобы каждые выходные возвращаться к ней, и думает, будто я не обращаю на неё внимания и бросила её. Что-то подсказывает: даже если бы я виделась с ней каждый день, её разум всё равно твердил бы, что этого мало.
А ещё есть профессор Вейл. В каком-то смысле у него я тоже сливаюсь с фоном, как на остальных занятиях. Он меня не спрашивает, почти не смотрит, я учусь и работаю без лишнего шума. И всё же чувствую себя как на витрине: одно неверное движение может погубить всё, ради чего я столько трудилась. Будто он старается не смотреть на меня, даже не замечать моего существования.
Но дважды я всё-таки ловила его взгляд.
Однажды в пятницу я подняла глаза от большеберцовой кости — он уже смотрел на меня с дальнего конца плиты. Не отвёл взгляда. И я тоже. Мы смотрели друг на друга, пока Эмброуз что-то ему говорил; он ответил, не прерывая зрительного контакта, потом повернул голову — и мгновение кончилось. А позже, под конец занятия, когда мы собирали книги, он шагнул ко мне, не отрывая взгляда, словно хотел что-то сказать, но вдруг остановил себя и вернулся убирать инструменты.
Эта отстранённость что-то со мной делает. Я думала, что благодаря ей буду меньше о нём думать, но ничего подобного. В каком-то смысле я замечаю его ещё острее. Отсутствие его внимания само стало своего рода вниманием, если в этом вообще есть смысл.
Вечером в понедельник третьей недели я спускаюсь на «Работу с костями», и в животе всё переворачивается от волнения. Не совсем неприятного: я уже немного пристрастилась к этим встречам, к гаданию, будет ли он и дальше меня игнорировать, поймаю ли я его взгляд. Это превратилось в подобие игры: от малейшей мелочи в животе грозят запорхать бабочки, будто я юная девушка с глупой влюблённостью.
Упражнение с обломками для меня новое. Сегодня на плите нет целых костей, только расправленная тёмная ткань с ровными рядами осколков. Вижу щепку бедренной кости, кусочек ребра длиной с мой мизинец, фрагмент, кажется, челюсти — ещё видна лунка одного зуба. Некоторые трудно распознать.
— Обломки, — говорит Вейл, не поднимая глаз от разложенного. Он был в комнате раньше всех нас, что необычно. Интересно, что кости он раскладывает не руками. Проводит ладонью над тканью, и осколки сдвигаются в ряды. Остальные даже не поднимают глаз. Для них это, видимо, просто то, что умеет Вейл, а я предполагаю, что это один из его даров рождённого Завесой.
Он продолжает:
— Целая кость даст вам большую часть того, что нужно узнать, спросите вы или нет. В конце концов, судебная медицина — наука, и с тёмными искусствами она прекрасно уживается. Обломок не даст ничего, если не спросить правильно. Итак, каждый выбирает один. Прочтите и скажите, что узнали.
Он отходит и встаёт у торца плиты, сложив руки, позволяя нам работать.
Я выбираю щепку бедренной кости. Она умещается в углублении ладони; стоит сомкнуть вокруг неё пальцы, как я сразу узнаю: мужчина, умер под тридцать, в костях зима, а в животе что-то голодное — задолго до конца. Мысленно записываю и кладу щепку на место.
Беру костяшку пальца. Она даёт мне женщину, старую, умершую во сне. Всем бы нам так повезло.
Поднимаю тонкий осколок ребра, и он даёт мне ребёнка. Осторожно кладу его обратно, стараясь не замечать скорби, которая рвётся волной изнутри.
Я уже на середине четвёртого фрагмента, когда поднимаю глаза и вижу, что Вейл смотрит на меня. Голова чуть склонена — так бывает, когда он решает задачу, — и взгляд не меняется, когда я его встречаю.
Никто из нас не отводит глаз.
Это часть игры.
Я чувствую, как жар поднимается от горла к лицу, и знаю, что он это видит, но всё равно не опускаю глаз. Не отрываясь, смотрю в его глаза, теряясь в этом медовом золоте. Челюсть чуть напрягается — едва заметное движение, которое мне так хочется счесть значимым, — потом он снова смотрит на плиту.
К концу занятия я перебрала шесть фрагментов и прочла каждый. Руки на ткани слегка дрожат; я прижимаю их, чтобы остановить дрожь.
Вейл прочищает горло, соединив пальцы.
— Очень хорошо, все молодцы. На сегодня всё. К среде прочитайте седьмую главу Олдрена. — Пауза. — Грейторн.
Комната замирает и смотрит на меня.
— Останьтесь, — добавляет он. Приказ, не просьба.
Остаться?!
Студенты медленно выходят. Проходя мимо, Нелль смотрит на меня так, что ясно: позже придётся объясняться. Авелин же просто поджимает губы, стараясь не улыбнуться. Отлично.
Последние шаги затихают на лестнице, и тяжёлая дверь класса в склепе с глухим стуком закрывается.
Мы с профессором Вейлом остаёмся в комнате одни.
Я не двигаюсь.