Он по-прежнему у торца плиты. С тех пор как произнёс мою фамилию, ни разу на меня не посмотрел. Медленно, методично сворачивает кожаный футляр с инструментами, словно это требует всего его внимания.
Я с трудом сглатываю; звук едва слышен. Тишина склепа тяжела, будто камень вокруг впитывает звуки. Даже моё дыхание приглушено. Я слышу, как оно срывается, когда пытаюсь дышать нормально.
Напряжение густеет, и я отчаянно хочу, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Почему я здесь? Я сделала что-то не так?
Или что-то так?
Вейл сворачивает футляр до конца, кладёт его и наконец смотрит на меня.
— Почему вы пропускаете призывание? — спрашивает он бесстрастно, но тихо.
Я открываю рот, чтобы выдать ответ, который репетировала две недели. При коротком чтении я нахожу призывание излишним и предпочитаю…
— Нет. — Он едва заметно качает головой. Голос низкий. — Я знаю, что вы собираетесь сказать. Мне это не нужно. Мне нужна правда.
Я закрываю рот, сжав губы.
— Вы уже две недели не используете призывание, — продолжает он; золотой взгляд становится всё напряжённее. — Произносите его лишь в первый раз, когда встречаете новую категорию костей, а потом перестаёте. Это ведь спектакль? Для меня: вы знаете, что я за этим слежу. В остальное время не утруждаетесь.
Жар ползёт по шее, и я знаю, что грудь и щёки покраснели. Пульс громко стучит в ушах.
— Я замечаю, Грейторн, — говорит он, так и не дождавшись от меня слов. — Это моя работа. Вообще-то работа любого некроманта. Замечать. Читать.
Он делает шаг. Не ко мне — вдоль плиты. Но всё-таки ближе к моей стороне. Всё ещё недостаточно близко, чтобы коснуться, но ближе, чем прежде.
— Вы пропускаете этапы, потому что уже умеете делать то, чему я вас учу. Меня интересует, где вы этому научились.
В склепе очень холодно, но мне так жарко, что от кожи, кажется, мог бы пойти пар. Сердце — как перепуганный кролик, которого выгоняют из укрытия за моими рёбрами.
— Я читала, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не должен узнать, кто я. — До приезда сюда. По списку учебников, который Мортис… э-э, Карантис, мне прислал.
— Вы читали Олдрена?
— Да.
— Мерсера и Данте читали?
— Да. — Ложь. Она даётся мне на удивление легко.
— Тогда объясните мне, — говорит он тем же низким ровным голосом, — как девушка, учившаяся по Олдрену, читает фрагмент большеберцовой кости за сорок секунд без фразы для сосредоточения. Олдрен предельно ясно высказывается о таких фразах, всё его исследование посвящено им. Мерсер тоже требует их использовать. Данте заставил бы вас отсчитывать вдохи, прежде чем к чему-нибудь прикоснуться. Эти некроманты творят Темнейшее искусство строго определёнными способами, и именно этим способам мы учим.
Я не отвечаю.
— Грейторн, — снова произносит он мою фамилию, теперь с предупреждением в голосе.
— Я быстро учусь. — Прочищаю горло и расправляю плечи. — Очень быстро учусь. Потому меня и приняли сюда без практических испытаний. Мои письма так впечатлили.
Его глаза чуть сужаются.
— Вы не быстро учитесь. Вас обучили. Кто-то, кого нет в этих книгах. — Он делает ещё шаг вдоль плиты. — Я хотел бы знать кто.
Я поднимаю подбородок. Чистое упрямство. В этом жесте я чувствую мамину руку за сотню миль отсюда.
— Я ответила на ваш вопрос, — говорю я.
— Вы отказались отвечать.
— Нет. Я ответила на тот, который вы действительно задали.
Его губы изгибаются во что-то, почти похожее на улыбку. Первый проблеск тепла на его лице с тех пор, как мы были на кладбище, и он исчезает так же быстро, как появился.
Он движется. Вдоль плиты, огибает угол, подходит с моей стороны. Останавливается у края, на расстоянии вытянутой руки, ведя пальцами по камню. Рукава задрались, и я вижу вены на тыльной стороне кисти, силу в пальцах, шрамы на костяшках, то, как большой палец покоится у самого края плиты.
Я не отрываю взгляда от его рук.
— Я заметил ваши руки, — говорит он.
Я сглатываю и резко отрываю взгляд.
— Мои руки? — повторяю я.
— В первый же вечер. Здесь. — Он кивает на них, и я смущённо сжимаю руки. — Обветренные костяшки, этот шрам полумесяцем на большом пальце, то, как ладонь ложится на кость, ногти. У вас руки швеи.
Теперь он смотрит на моё лицо.
На мои губы.
Тишина, которая следует за этим, не пуста. Она полна. Мёртвые в камнях вокруг совсем притихли, будто тоже слушают.
— Зачем вы мне это говорите, профессор? — невольно шепчу я. — Что с моими руками? Да, я швея, и что?
Он поднимает взгляд к моим глазам.
— Пожалуйста, — говорит он. — Я предпочёл бы, чтобы сейчас вы не называли меня профессором.
Чтобы устоять, мне приходится опереться кончиками пальцев о плиту, и его глаза следят за движением.
— Почему? — спрашиваю я.
— Потому что сейчас я задаю вам эти вопросы не как профессор.
Ладно. Что это, чёрт возьми, значит?