Ещё была Сейбл Уинтерборн. Почти всё занятие она стояла рядом со мной и, кажется, выбрала место намеренно. С лёгкостью прочла свою кость, а потом наблюдала за нами. Она похожа на Вейла: словно знает больше, чем говорит, по крайней мере обо мне. Я заметила и то, что лишь в конце, когда она отошла, смогла снова дышать — будто её присутствие воздействовало на меня физически.
Пока я об этом раздумываю, паром входит в порт. На причале стоит Гибсон. Он замечает меня раньше, чем я его, и поднимает руку. Уголки рта на миг шевелятся — большей улыбки я не дождусь. Значит, скучал, хоть никогда в этом не признается. Правда, невольно задаёшься вопросом, насколько он скучал по мне самой, а насколько рад, что у него сегодня выходной от моей матери.
Я спускаюсь по сходням и обнимаю его прежде, чем он успевает решить, обнимать ли меня в ответ. На этот раз он не цепенеет: крепко и коротко кладёт руку мне на спину.
— Ну как там? — спрашивает он, забирая у меня сумку.
— Хорошо.
— Настолько плохо, да?
Я смеюсь.
— Нет, правда хорошо.
Просто рассказывать долго, а ему я не хочу. Всю свою болтовню хочу приберечь для мамы.
Он отвечает хмыканьем, и мы молча идём по деревне.
Воздух пахнет как всегда: смолой, морской солью, древесным дымом и медовыми булочками из пекарни. У склада сетей Антон чинит невод, сидя спиной к дороге. Он был моей первой любовью тем летом, когда мне было девятнадцать, и три года я думала, что и последней. Думала, мы поженимся… пока чума не забрала половину моей семьи, а мать не стала нуждаться во мне больше, чем он. Он не поднимает головы, я не замедляю шага.
Мы выходим из порта на скрипучий деревянный настил, петляющий среди пепельных вод, и я вдыхаю болотный воздух, позволяя ему наполнить лёгкие.
Всё там, где я оставила, всё выглядит и кажется прежним.
Но я знаю: за это короткое время я уже изменилась.
У дома косой свет и слабый вишнёвый оттенок неба, который наберёт силу лишь к сумеркам, придают нашему жилищу нездешний вид. Но куры с воодушевлением кудахчут мне навстречу, рады моему возвращению; даже лес за нашим участком словно склоняется в подобии поклона.
Внутри я нахожу мать на её обычном месте. Несколько мгновений она смотрит на меня с пустым выражением лица, с какой-то незнакомой мне прежде отстранённостью в глазах. И по ней я понимаю: во мне она не видит ни Сатурну, ни Морену.
Я для неё чужая.
— Да? — говорит она. Белки глаз пожелтели ещё сильнее, всё тело напряжено, словно в дом вошёл грабитель.
— Здравствуй, мама, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а улыбка оставалась радостной. — Это твоя дочь, Сатурна.
Она смотрит на меня ещё мгновение, и за это словно растянувшееся время самый глубокий страх пронзает меня между рёбер, как копьё. Что, если всё? Что, если она не вспомнит, кто я? Что, если я оставила её надолго и теперь стала чужой?
Потом она расплывается в улыбке.
— Сатурна. Конечно. Моя дочь.
Я едва не падаю на колени. Собравшись, сажусь на стул рядом и беру её за руку. Рука тёплая, пальцы сжимают мои довольно крепко, и это даёт мне понять, что, несмотря ни на что, с ней всё хорошо.
— Прости, что меня не было всю неделю, — говорю я. — Я была в школе.
Она хмурится.
— Хорошо. А ты не слишком взрослая для школы?
— В университете, — напоминаю я. — Помнишь, я теперь в Коллегии Мортис. Только в будни. А на выходные всегда буду возвращаться.
Она хмурится ещё сильнее.
— Тебя не было несколько месяцев.
Я качаю головой; страх снова подкрадывается ледяными пальцами.
— Нет. Нет, всего неделю. Я уехала в понедельник, а сегодня суббота. Даже меньше недели.
Она отворачивается и выпускает мою руку.
— Мне было так одиноко. Только твой отец и Гибсон составляли мне компанию.
— Последние несколько дней, да, — говорю я с мольбой. — Гибсон и отец о тебе заботятся. Но я буду приезжать каждые выходные, насколько это будет возможно.
На самом деле мне сделали особое исключение, поскольку я ухаживаю за матерью, и я не уверена, насколько могу им пользоваться. Большинству студентов не удаётся бывать дома так часто, как мне. У них есть каникулы: несколько недель летом, а зимой — на Ночь Завесы и Новый год. В остальное время полагается оставаться на Мортуа. Но когда я упомянула Карантису, что за матерью ухаживаю только я, он разрешил мне по необходимости ездить домой на выходные, если это не будет мешать учёбе, в том числе предстоящим Полуночным занятиям по субботам.
— Хорошо, — наконец говорит мать, остановив взгляд на отцовском черепе. И тут я замечаю, что он сдвинулся. Прежде смотрел на море, а теперь повёрнут скорее к ягодным зарослям, и пыль вокруг нарушена. Вообще черепа по возможности полагается не тревожить — во всяком случае, череп хозяина дома. С Мореной я, разумеется, это делаю довольно часто.
— Всё в порядке? — спрашивает Гибсон, входя в дом со шляпой в руках.
— Всё просто прекрасно, — говорит мама, но слова тусклые, пустые.
Я похлопываю мать по руке, встаю и подхожу к Гибсону.
— Ты уверен, что с ней всё хорошо? — шепчу я.
Он трёт лоб основанием ладони.
— А почему нет?