Я подхожу и беру её. Вино такое тёмное, что кажется чёрным; пахнет тёрносливой и чем-то, напоминающим хорошее отцовское спиртное, которое он держал на верхней полке и доставал только к приходу соседа.
— Откуда это? — спрашиваю я.
— Харкен, — отвечает Авелин. — Он у нас местный поставщик нелегального спиртного.
Харкен пожимает плечами.
— Ну а что, кто-то же должен.
Я сажусь на край кровати, стараясь не задеть ногу Веронелль, и отпиваю. Вино лучше всего, что я когда-либо пила дома; оно медленно разливается внутри теплом, подхватывает меня где-то под рёбрами, и что-то отпускает. Будто плечи целую вечность были подняты до ушей и наконец опустились.
— Ну вот, — говорит Авелин, наконец повернув ко мне голову. — Добро пожаловать, добро пожаловать. Мы просто умирали от желания тебя сюда затащить.
— Умирали — сильно сказано, — замечает Веронелль.
— Я умирала. Остальные проявляли пассивное любопытство.
— Всё так, — подтверждает Эмброуз.
Я опускаю глаза в кружку.
— Ну, спасибо. Я рада, что вы меня позвали.
— Да брось. Думаю, мы все помним, каково было в первый день здесь, — говорит Авелин. — Мне повезло, со мной был Эмброуз, но даже так понадобилось время, чтобы со всеми познакомиться.
Разговор переходит на их первые впечатления от школы. Авелин рассказывает, как не туда свернула и очутилась в преподавательской, где профессор Уэллспринг дремала, прикрыв лицо книгой. Эмброуз — как нёс тарелку к столу и уронил весь ужин, а один из старшекурсников на нём поскользнулся, и первые несколько недель Эмброуз был уверен, что тот его проклял. Веронелль немногословна: в школе, по её словам, холодно и сквозняки. Харкен сухо смеётся, рассказывая, как отец посадил его на материке на поезд до порта Сольяно и больше он отца не видел. По тому, как остальные воспринимают эту новость, мне кажется, Харкен уже об этом рассказывал.
Ещё я замечаю, что, когда говорит Веронелль, Эмброуз слегка напрягается, словно вслушивается внимательнее, хотя и не смотрит на неё. А когда говорит он, она опускает глаза на ногти и начинает теребить кутикулы. Интересно.
Эмброуз переворачивается на бок и щурится на меня с пола.
— Так как ты поняла, что хочешь стать некроманткой? — спрашивает он.
— О, — говорю я, пытаясь подобрать способ сказать правду. Отпиваю вина, готовясь к речи. — Вообще-то причин было несколько.
— Например? — спрашивает Веронелль.
Я хотела вернуть отца и сестру.
— Я хотела изменить мир к лучшему и решила, что это лучший способ.
Никто ничего не говорит. Я вижу, что мне не верят.
— Похвально, — наконец произносит Эмброуз.
Я встречаюсь взглядом с Авелин. Её взгляд говорит: ты можешь сказать нам правду, с нами ты в безопасности. По крайней мере, именно это я в нём чувствую.
Вместо этого я выбираю полуправду.
— А ещё мои отец и сестра умерли от чумы. С тех пор я пытаюсь понять смерть. Думала, может, это поможет мне… с ней примириться.
— Мне жаль, — тихо говорит Веронелль.
Я неловко пожимаю плечами.
— Не стоит. Уверена, не я одна кого-то потеряла.
Все переглядываются, что-то негромко говорят. Я узнаю, что Веронелль потеряла лучшего друга, близнецы — кузенов, тётю и дядю: целая семья погибла. А Харкен — бабушку и дедушку.
— Но до чумы некромантия тебя совсем не интересовала? — спрашивает Эмброуз. — А сколько тебе лет?
На миг в комнате становится тише.
Я снова отпиваю.
— Двадцать семь.
— Я так и знала, — говорит Авелин. — Не то, чтобы ты выглядела старой или старше нас, просто… не знаю, чувствуется, что ты больше пережила.
И не говори. Сердце щемит при мысли о матери, которая одна сидит в нашем домике. На миг меня придавливает вина — так бывает всякий раз, когда я какое-то время о ней не думаю.
— Двадцать семь, — задумчиво повторяет Веронелль. — Возможно, поэтому тебя зачислили сразу на второй курс без практических испытаний.
— Наверное, поэтому, — отвечаю я вежливо, но твёрдо: меня уже немного раздражает, что она постоянно возвращается к этой теме.
— Что ж, — торопливо говорит Авелин, одаряя меня такой же улыбкой, как у брата. — Значит, ты у нас старшая. Когда Мортис наконец сделает что-нибудь ужасное с кем-то из нас, похороны на тебе.
Я смеюсь.
— Справедливо.
— Я хочу морозников. Очень много. — Она поднимает ко мне кружку, глаза искрятся. — И скандал.
— Записала.
Веронелль встаёт и без просьбы доливает мне вина.
— Карантис сегодня утром вызвал к себе третьекурсника. Не помню, как его зовут. Леонас? Кажется. Он из Сольяно, очень высокий, худой, с белыми волосами. Вышел с таким видом, будто ему дали пощёчину.
Я замираю с недонесённой до губ кружкой.
— Ректор разговаривает со студентами? Я с ним ещё не встречалась.
— Редко. Со мной он говорил дважды, почему-то оба раза об одном и том же эссе. Если он к тебе обращается, причин обычно может быть две.
— Какие же?..
— Либо ты исключительная… либо обречена.